К пятидесятилетию Незримов ожидал большую премию, но не дали ни Ленинку, ни Государыню. Не дали и народного артиста РСФСР, которого в том же году получил Тарковский, считающийся уже полузапретным. Где справедливость?! Герасимов при встрече шепнул:
— Это тебе твой испанец аукнулся.
Но как-то не верилось, что режиссер должен отвечать за своего сценариста. Еще была надежда получить если не Героя Соцтруда, то орден Ленина. Не дали ни Гертруду, ни Картавенького, ограничились Трудовичком, хотя и его могли заныкать. Но что ты хочешь, Ёлкин? Конечно, у Герасимова три Картавеньких, но первого даже он получил после пятидесяти, а Гертруды Аполлинариевич удостоится уже под свои семьдесят. Не борзей, Ветродуюшко.
А как не хотелось ему отмечать пышно свой юбилей! Он вообще ненавидел в свои дни рождения устраивать всеобщие сатурналии. Выставишь богатое застолье — скажут: зажрался, сволочь; поскромничаешь — скажут: жлобяра. И все же пришлось раскошеливаться и накрывать столы в Доме кино, а потом на даче. И все его воспевали и расхваливали, одни искренне, другие фальшиво, но и от тех и от других мутило. Жена с середины декабря терпела все его подколки и не шла на конфликт, не убегала на Соколиную Гору, стала елейно ласковой: Ветерок, Ёлочкин, Эолушка, муж милый. Торжества в Доме кино удостоили своим посещением все киты советского кинематографа, на дачных сатурналиях просверкнули все звезды. Не приехали с мужьями и детьми сестры Елена и Эллада, не привезли маму — Варвару Данииловну Незримову, в девичестве Калашникову, она попала в больницу с гипертонией. Но зато явились Толик со своим папашей и Платоша со своей Лизонькой — гляньте, какая идиллия! И Марта Валерьевна была прямо-таки Вареньевна — всех окружала вниманием и лаской, что особенно нелепо смотрелось в применении к Платоше, коего она всегда ненавидела. Ах, когда вы, деточки, нам внучков подарите? Эол Федорович ждет не дождется. С чего это она взяла? Никаких внучков он пока не жаждет, ему вообще начхать на них. И внутри он злился, тонкой своей интуицией прозревая, что она словно готовит ему счастливое будущее без нее, но с усмиренным Платоном и какими-то там сопливыми внуками. Богатырев хвастался своими производственными успехами, говорил, как хорошо им живется с обретенным сыном, Толик чувствовал себя превосходно и вскоре грозился вернуться на лед. Обещал почаще приезжать в гости. Ньегес звонил из Испании...
Утром после юбилея Незримов проснулся на даче один, шастал по комнатам, пытаясь вспомнить, чем все вчера кончилось, как и почему произошло очередное бегство жены, похмелялся пивом, мечтая, чтобы хоть кто-нибудь вчера напился и завалялся где-нибудь под кроватью. И что вы думаете? Таковой действительно обнаружился, но совсем не подходящий — молодой алкаш Сашка Кавалеров, он же Мамочка из «Республики ШКИД», Шпынь из «Начальника Чукотки». Каким-то неэоловым ветром его занесло сюда. Извлеченный на свет Божий, он стал допивать из бутылок остатки и жаловаться, что у кошки четыре ноги, а его перестали приглашать режиссеры.
— А ты бы не пил до усёру, — грубо ответил ему потомок богов, изготавливаясь придать Кавалерову ускорение.
— Ёлкин, почему ты меня не хочешь снимать? Я, между прочим, тоже играл про блокадный Ленинград в «Балтийском небе».
— Слушай, ты, шпендик! Какой я тебе Ёлкин? Я лет на тридцать тебя старше.
— На двадцать.
— Да какая разница? Я — деятель киноискусства, а ты — киношная шпана. Давай намахни еще и катись отсюда.
Но пришлось еще долго искать гитару этого хмыря, Кавалеров попутно продолжал накачиваться, вспомнил, что гитару он оставил вчера у какого-то Проходимыча. Эол втащил его в Эсмеральду, отвез на станцию, купил билет и впихнул в электричку, иначе бы не отделаться. Хотел было ехать на Соколиную, но вдруг подумал: о одиночество, не ты ли мой кумир? И трое суток квасил на даче в полном одиночестве, не отвечал на звонки, ждал, что она сама прискачет, само прояснится, что случилось тогда, будет собирать вещи, потом он повалит ее и, овладев, исторгнет из этого музыкального инструмента страстные и прекрасные мелодии.
Она приехала накануне Нового года и спросила:
— Ну как?
— Что как?
— Побыл один?
— Побыл. А что произошло?
— Ничего, все хорошо. Просто, когда все уехали и мы остались вдвоем, ты сказал: «Как же хочется побыть одному!» Уснул, а я уехала. Насладился одиночеством?