Тут в фильме следует тяжелая сцена разрыва Потапенко с Мизиновой, Шуранова сыграла великолепно, Кикабидзе похуже, но в целом убедительно.
— Сейчас, после смерти нашей дочери, ты... ты...
— Успокойся, дорогая, я лишь сделаю вид, что вернулся к жене, и вскоре мы вновь будем с тобой вместе.
— Я уже не захочу!
— А если она и впрямь сведет счеты с жизнью?
— Не сведет! Шантаж, да и только.
В ресторане Потапенко заканчивает свой рассказ:
— Если бы не смерть девочки, я мог бы сказать, что приключение с Ликой было в моей жизни одним из самых увлекательных.
— Еще бы! — ржет Кротиков. — Оптимист увел из-под носа у пессимиста одну из лучших красавиц России. Вы, Игнатий Николаевич, олицетворение всего радостного, светлого, жизнеутверждающего. Не случайно ваши книги расходятся тиражами, даже большими, чем у Льва Толстого. Каждый год — новый увесистый том в собрании сочинений.
В своем укрытии Чехов сердится:
— Плодовитый, как свинья.
А Потапенко усмехается:
— Как видите, Антон Павлович сам подтолкнул меня склонить Лику Мизинову. Кстати, пари он свое проиграл, но про положительного героя по имени Игнатий так и не написал. Зато, узнав, что Лика родила от меня ребенка, в письме обозвал свиньей.
— Ну, это свинство! — воскликнула девушка Люба.
— Недостойно русского литератора, — поддержала ее девушка Ляля.
— А я ничего, — пожал плечами Потапенко. — С меня как с гуся вода. И даже когда он хлопотал по поводу постановки «Чайки», не кто-нибудь, а именно я поспособствовал, чтобы поставили в Александринке.
— А вот это достойно русского литератора! — воскликнула Ляля.
Тут Чехова в его укрытии ударил несколько раз кашель, и Потапенко насторожился:
— То ли мне померещилось, то ли... Я отчетливо услышал его кашель.
— Чей? — спросил Боборыкин.
— Чехова.
— Да полно тебе! Померещилось.
Далее продолжают чередоваться сцены из жизни Чехова: он пишет, встречается с Авиловой, работает врачом, ставит свои пьесы, обостряется чахотка, он женится на Книппер, которая изменяет ему с Немировичем-Данченко, и все это перемежается разговорами Боборыкина, Потапенко и Кротикова за столом в ялтинском ресторане. Чехова вновь ударяет кашель, и Потапенко слышит:
— Вот снова он где-то кашлянул!
— Кто?
— Чехов! Говорю же вам! Его кашель я распознаю из сотни. У меня вообще обостренное чувство слуха.
Кстати, во время съемок Юрий Яковлев тоже стал кашлять, и с каждым днем все больше и больше. Все даже забеспокоились, не начинается ли у него тоже туберкулез.
— Ну не может же герой фильма заразить актера! — удивлялись на съемочной площадке, а Эол думал: у меня все возможно, любая мистика.
Яковлева проверили врачи, ничего тревожного не обнаружили, но он продолжал кашлять и кашлять.
В ялтинском ресторане появляется Станиславский, которого играет Юрий Богатырев. Он входит встревоженный и, видя писательский столик, спешит к нему:
— Господа! Я только что узнал страшную новость! Бунин ночевал у какой-то татарки, и ревнивый муж его зарезал.
— Бунина?! — удивляются все. — А не Чехова?
— Говорят, что Бунина, — пожимает плечами Станиславский.
Бунин и Чехов в своем укрытии едва сдерживаются, чтобы не рассмеяться во весь голос. Пришедшему официанту Чехов дает отмашку:
— Неси лампопо и ерундопель! Подашь его на их стол и скажешь, что это от зарезанных Бунина и Чехова. Получишь отменные чаевые.
— Слушаюсь.
Чехова снова ударяет кашель, он вытирает с губ носовым платком кровь.
— Я снова слышу кашель Чехова! — приподнимается Потапенко, смотрит внимательно на пальмы и загородку, за которыми скрываются Бунин и Чехов. — У меня такое чувство, что кашель доносится вон оттуда.
В этот момент официант появляется с блюдом, на котором большая миска с салатом и серебряное ведро.
— Господа! — объявляет он. — Извольте принять от зарезанных господ Бунина и Чехова. Ерундопель и лампопо.
Бунин и Чехов выходят из своего укрытия и торжественно взирают на ошалевших Боборыкина, Потапенко, Станиславского, Кротикова, Хрущенко и двух дамочек.
— Немая сцена! — восклицает Кротиков.