— Что ты там жжешь? — спросила пришедшая Арфа. — Запах дыма какой-то скверный.
— Фекальную литературу, — ответил Эол. — Как там венгерское слово? «Ввиду вашей стойкой неоскверняемости».
Жохову Незримов так и сказал:
— Я это говно сжег в камине. Оно не должно ходить по рукам. Сколько надо заплатить за ущерб?
Но прочитанное не сгорело, а поселилось в нем, его постоянно тошнило и время от времени рвало, налицо все те же симптомы, что четверть века назад, когда оказался рак желудка второй степени и лишь хирургическое вмешательство чудотворца Шипова избавило режиссера от смертельной опасности. И что же, снова ехать к нему в Ленинград? Нет, в Ленинград уже не получится, потому что он уже Санкт-Петербург. А как там Григорий Терентьевич, жив ли?
— Надо ехать, Ветерочек. После Нового года.
— Не поеду. Хочу умереть.
— С этим? Ну уж нет! Глупо и позорно. Умирать надо в бою, а не так.
И она заставила его поехать. Терентьевичу уже исполнилось девяносто, но он держался бодрячком, сушеная вобла, но веселая и полная жизни, бодро двигающая плавниками. Он даже тайно оповестил Незримова:
— Два раза в неделю.
Эол сразу догадался, о чем идет речь, и засмеялся, чувствуя, как впервые уходит тошнота сорокинской скверны.
— Да ну?! — усомнился он.
— Клянусь Гиппократом. Ну что же, малюсенький, опять вас ковырять будем?
Смешнее всего, что его последняя жена, яркая южная красавица, к тому времени располнела и рядом с ним выглядела как большая буква О, а он — как запятая в строке «О, что за прелесть эти сказки!», но он нежно и уменьшительно называл ее малюсенькой, а она его почетно и увеличительно — Григорием Терентьевичем.
Обследование неожиданно показало, что пациент скорее жив, чем мертв, никакого рака, в кишечнике парочка полипов под названием Норма и Сердца Четырех, со временем могут развиться в раковую опухоль, но их удалить пара пустяков, недельку только придется поваляться в больнице, и — привет жене, но помните, малюсенький, два раза в неделю всенепременнейше.
— А три можно?
— И четыре. Но не менее двух. Холодной водой по утрам обливаться. Зимой в проруби окунаться. У вас же на даче пруд, если не ошибаюсь, вот в нем. Святую воду пейте церковную.
— Я в Бога не верю.
— Это не важно, главное, чтобы Он в вас верил.
Поездка в Питер стала вновь целебной — общение с дивным хирургом, удаление двух полипов имени говнолюба Сорокина, прогулки по великолепному городу, в котором у них все впервые состоялось. Вот только Ефимыча уже не застали в живых — увы, плачьте, влюбленные! — умер старый добрый привратник, пускавший их в покои наследника Тутти, будуар Сильвы и спальню благочестивой Марты. Да и сам «Ленфильм», подобно своему московскому брату, пребывал в плачевном состоянии.
Глава пятнадцатая
Волшебница