Марта Валерьевна, терпеливо и молча слушавшая до сих пор письмецо, читаемое мужем, не вынесла и, ругнувшись матом, воскликнула:
— ...! Да он обратно собирается! К нам, сюда, в немытую Россию! С женой Марылой и детишками — Дрянечкой и Говнешкой.
— Стыдитесь, благочестивая Марта, — поморщился Эол Федорович, любивший мат лишь в исключительных случаях. — Все-таки эти Ядечка и Противоядечка — мои родные внученьки. — И он продолжил чтение сыновней эпистолы: — «Не хочу, чтобы ты думал, что я хочу репатрироватся в Россию. Меня уже давно ничто не связывает с этой страной, которую я считаю никогда не будущей цивилизованной и европейской. Но меня сильно огорчает такое отношение чехов к полякам и поляков к чехам. Особенно когда надо человека загнобить, по тому, что он лучший специалист, чем они. В итоге повторилась та же ситуация, что в Отроковице, я однажды пришел з кацем, что по-польски то же, что у нас с похмелья, и меня уличили, что я вжопу пьяный, хотя я был вовсе не вжопу...»
— Я давно хотела сказать, что он это письмо, похоже, писал в жопу пьяный, — снова возмутилась благочестивая Марта, но уже со смехом.