— Ну, тогда точно фильму хана.
— У меня другой замысел. Смотри, Саня, что происходит у Феллини в «Дороге»? Когда клоун предлагает Джельсомине бросить этого урода и выступать вместе с ним, наметился благополучный конец. Можно было и вовсе сделать так, что они объединяются и дальше выступают втроем. Клоун нарочно подтрунивает над Дзампано, чтобы придать остроты и смеха, а тот якобы в ярости бегает за ним, но все равно выполняет свой трюк. И все, тишь, да гладь, да божья благодать, прямо как у тебя в сценарии. Но фильм не имел бы такого драматического накала. Женская жертвенность — вот чего я хочу. Джельсомина жертвует своим счастьем ради того, чтобы у Дзампано пробудилась душа. А у нас можно еще сильнее сделать: Людмила жертвует счастливым благополучием в семье Дубова ради любви к Суховееву, ради счастливого неблагополучия.
— Это будет сильно, — согласился Ньегес. — Но что нам скажут: «Она уходит от Героя Советского Союза к лишенцу. Это что, такой выбор должна сделать страна?»
— Скажут. И наплевать. Искусство важнее. Да не писай кипятком, компаньеро!
И Ньегес с неохотой сел переделывать концовку. Итак, казалось бы, несчастье уехало в другой город, чтобы там поселиться. Но по ночам Людмила не спит, ворочается и вздыхает. Не спит и Дубов.
— Ты все о нем думаешь?
— Прости. О нем.
— Понятно...
— Понимаешь, у нас есть все — семья, дети, работа, любовь, благополучие. А у него ничего нет. И не будет.
— Отчего же не будет? Найдет себе свое новое счастье.
— Он говорит, что всю жизнь только меня будет любить...
— А ты его? Еще любишь?
— И да, и нет. Я тебя люблю. Прикипела. Всей душой. Но так его жалко!
Она бросается к Дубову, осыпает его лицо поцелуями.
Ранним утром Сережа достает из почтового ящика письмо, смотрит на обратный адрес:
— Мать честная!
На Волжской набережной стоят Сережа, Миша и Людмила, все смотрят на реку, на корабли.
— Почему ты тогда нам не сообщила? — спрашивает старший.
— Долго думала, надо ли вообще.
— Мы должны поехать к нему, — говорит Сергей. — Все вместе. Теперь у нас есть его адрес.
— Поехать — и что? — спрашивает Миша.
Все трое плывут на теплоходе, стоят на палубе, смотрят на проплывающие мимо берега. Приплыли. В комнате, где живет Суховеев, за столом сидят Людмила, Павел, Сережа и Миша. Суховеев мрачно курит, все молчат. Молчание прерывает Миша:
— Вы уж не сердитесь, что мы фамилию отчима взяли.
— А почему ты меня на «вы» называешь? Как-никак, а я твой отец. Скажи: «Ты — мой отец».
— Ты — мой отец.
Сережа сердито вскакивает:
— Вот, что, кривичи-радимичи, вы тут посидите, побеседуйте, а мы с Мишкой пойдем город посмотрим.
Сергей и Миша стоят на мосту, с которого распахиваются волжские просторы. Мимо идет трамвай. Город в фильме не упоминается, но это Нижний Новгород, тогда еще носивший имя великого пролетарского писателя, а мост — Канавинский, через Оку, где она впадает в Волгу.
— Не нравится мне он, — говорит Миша. — Хмурый, зубами скрипит все время. А ты что скажешь?
— Если честно, я бы тоже с Дубовым остался, — тяжело вздохнув, отвечает Сережа.
Тем временем Павел сидит на стуле с отрешенным видом. Людмила встает, подходит к Павлу, прижимает голову сидящего на стуле Павла к своему животу, ерошит ему волосы. Суховеев жадно целует ее в живот.
Обратно печальные Сережа и Миша плывут на теплоходе вдвоем. Дома, в Ярославле, Сережа протягивает Дубову письмо:
— Вот. Просила передать.
Дубов злобно распечатывает конверт, быстро читает, комкает письмо и швыряет его в угол комнаты:
— Он, видите ли, болен. А что же вы тогда при отце родном не остались, раз он болен?
— Да ничего он не болен! — возмущается Миша. — Вполне здоровый человек.
— Только мрачный весь и злобный, — добавляет Сережа. — И вообще...
— Что «вообще»? Что? — злится Дубов.
— Папа... — жалобно произносит Миша.
— Ты — наш отец, — сурово произносит Сережа. — И мы не Суховеевы, мы — Дубовы.
Дубов медленно меняется в лице и крепко прижимает к себе Сережу и Мишу:
— И я никому вас не отдам! Слышите?
— Мы твои кривичи-радимичи! — смеется Миша.
Вбегает Ирочка:
— Вы что тут? Я тоже в обниматия хочу!
Гениальный актер, Меркурьев был и удивительным человеком, каким в лучшем понимании мы представляем себе русского. И это при том, что мать Василия Васильевича — швейцарская немка. Женатый на дочери Мейерхольда, Меркурьев воспитывал восьмерых детей — двух дочерей, сына, троих племянников, оставшихся сиротами, когда у Василия Васильевича репрессировали брата, да еще двух приемышей, отставших от своей семьи во время эвакуации.