В небесах долго парит военный самолет. В кабине самолета задумчивый и печальный Дубов. Снова небесное море воздушного корабля. Касаткин расстарался, наснимал как только мог всяких самолетных красот.
А Павел и Людмила идут по набережной Волги.
— Опять ты молчишь, все время молчишь, — говорит Суховеев.
— Да и ты не особо разговорчив, — пожимает плечами Людмила.
— Ничего, они еще пожалеют, вернутся к нам. Не особо твой Дубов станет с чужими детьми церемониться. Это пока ты при нем была, он их привечал.
— Нет, он хороший. Ты даже не представляешь, какой он хороший человек.
— Может, и ты к своему хорошему вернешься?
— Зачем ты так, Паша?
— Ну раз он хороший человек, а я, может, не очень хороший.
— Ты тоже хороший. Только жизнью сильно ударенный.
Ночью в комнате Суховеева Людмила лежит в кровати одна и плачет. За дверью слышно, как кто-то пришел, со звоном падает таз, доносится голос Павла:
— Ч-ч-черт!
Дверь распахивается, Павел входит пьяный, еле на ногах держится.
— Что случилось, Паша? — вскакивает и бежит к бывшему мужу Людмила.
— А вот что! — он со всей силы влепляет ей пощечину, так, что она падает на кровать. — Жди меня, и я вернусь, понятно?! Жди, когда уж надоест. Что, надоело ждать мужа? Я там чалился, а ты тут к хорошему дяденьке причалила.
Людмила вскакивает, он снова бьет ее по лицу, она опять падает на кровать. Он бьет ее в кровати кулаками. Потом садится на край:
— Прав оказался Опенченко. Бабенки все такие. Ждет, ждет да и ножки раздвинет.
Ночью Людмила бредет одна по берегу Волги. На фоне начинающегося рассвета на пригорке появляется фигура Суховеева.
— Люда! Прости меня.
Людмила покупает билет на теплоход. Неподалеку псевдоинвалид заворачивает ушные раковины внутрь уха так, что они там остаются и создается эффект отрезанных ушей, обманщик становится на костыли и полностью перевоплощается из здорового парня в калеку, становится на пути у Людмилы:
— Подайте инвалиду войны, потехявшему ухы, яхык, хпохобность пехедвигатша.
Людмила бросает ему в кепку копеечку и смущенно спешит на теплоход.
Жулика-инвалида сыграл Юрка Сегень, парень из массовки. Всех удивила его способность вворачивать ушные раковины внутрь. У нормальных людей они сразу выскакивают и распрямляются, а у него оставались внутри. С Юркой Эол подружился на время съемок, тот всегда придумывал что-то смешное, радовался, полагая, что наконец-то для него распахнулся волшебный мир кино. И фразочку «кривичи-радимичи» у Юрки экспроприировали. А эпизод с псевдоветераном придумался для того, чтобы намекнуть: в жизнь Людмилы вошла фальшь.
На даче у Дубова снова жарится шашлык. Опять та же компания, что в начале фильма, — Дубов, Людмила, Сергей, Миша, Антонина Петровна, Ирочка, сестры Щукины. Все вместе поют:
— Мы тебе колхозом дом построим, чтобы было видно по всему: здесь живет семья советского героя, грудью защитившего страну.
— Виктор... — произносит Людмила вопросительно.
— Пойдем поговорим, — хмурится Дубов.
Они молча идут по лесной тропинке. Наконец Дубов произносит:
— Нет.
— Нет?
— Ничего не получится у нас. Ты его любишь. С ним и живи. Возвращайся к нему. Денег дам.
— Я не могу с ним жить.
— Обвыкнется.
Этот сложнейший эпизод Меркурьев сыграл с первого дубля, безукоризненно, жестко и трогательно. Невыразимо жаль становилось бедного Дубова. И сам Василий Васильевич, отыграв сцену, не выдержал и заплакал:
— Господи, до чего жаль мужика!
Людмила плывет на теплоходе, грустно глядя на пробегающие мимо берега.
В комнате Суховеева она стоит с каменным лицом, не в силах ничего произнести. Павел мрачно сидит на стуле. Зло произносит:
— Ну хочешь, ударь меня. Только не молчи, скажи что-нибудь.
— Что сказать, если я приезжаю и застаю тебя...
— И что же? Когда я вернулся, я тоже застал тебя. И не просто с кем-то на раз, а с новым мужем.
— Какая пошлость!
Павел вскакивает, подходит к Людмиле:
— Теперь мы квиты и можем все начинать заново.
— Квиты?
— Ну а что? Может, я нарочно это сделал. Так бы мы жили, тебя мучило бы чувство вины, меня — ревность. А теперь мы одинаково виноваты друг перед другом. Кстати, я не знаю, как ты там с Дубовым сейчас общалась. Может, вспомнили былые радости?
— Пошлость! — Людмила дает ему пощечину, выскакивает из комнаты, хлопает дверью.
Она с отрешенным лицом идет по Канавинскому мосту, останавливается на середине, смотрит вдаль, на храм Александра Невского, лишенный не только куполов, но и шатров. Не каждый и разглядит в нем храм. Людмила медленно перелезает через парапет и изготавливается прыгнуть вниз, чтобы Ока унесла ее тело в Волгу. Что-то все же мешает ей прыгнуть, она смотрит, как прямо под ней из-под моста выплывает кораблик и движется в сторону храма, разворачивается, и Людмила видит название кораблика: «Надежда». Играет музыка «Освобожденной мелодии», только музыка, без пения. С кораблика видят, как Людмила стоит на мосту, держась руками за парапет у нее за спиной, будто хочет взлететь. Голландский угол налево, потом направо, подчеркивая ее шаткое положение между жизнью и смертью. На мосту появляется трамвай. На кораблике по рации сообщают куда-то, что на мосту женщина собралась прыгать в воду, а группе интуристов бойкий гид объясняет: волжские женщины такие бойкие, что любят время от времени с мостов сигать. Интуристы машут Людмиле, фотографируют ее, и она вдруг отрывает одну руку и тихонько машет им.