— Да это же они Никиту Сергеевича хоронят!
После такого конечно же полный капец, фильм даже не унизили второй категорией, его просто положили на полку. Эол не то чтобы злорадствовал, но радовался, что у него теперь есть товарищ по несчастью, и они с Элемом и Ларисой крепко подружились. Лариса даже взяла на себя труд примирить Незримовых. Вероника конечно же вернулась — не терять же ей престижную работу в Склифе, где она уже распоряжалась всем штатом медсестер.
Однако в обществе неудачников брат Элем пробыл недолго. Герасимов, которому его «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» страшно понравилось, на Первое мая получил приглашение от самого Никиты Сергеевича, прихватил с собой фильм Климова и на отдыхе показал главе государства, тот, в отличие от бдительного худсовета, крамолы не увидел, от души хохотал и сказал:
— А что вы такой хороший фильм на полке держите? Смешно ведь. Кому за это надо по башке ботинком?
И товарищ по несчастью перешел в разряд счастливчиков. Как-то и дружба пошла на спад, не враги, но и не закадычные.
Впрочем, оформившимся неудачником Эол себя так и не привык считать. Бондарчук, прознав про его беды, пригласил поучаствовать в съемках «Войны и мира», к тому времени его киноармия передислоцировалась в павильоны «Мосфильма», и Незримов в качестве одного из многих ассистентов с восторгом участвовал в бале Наташи Ростовой, на котором оператор Анатолий Петрицкий придумал надеть роликовые коньки и, пристроив на себе камеру, ездил с ней вокруг танцующих пар. Этот прием, изобретенный с лёту, надо будет Касаткину обязательно использовать!
Использовать... Но где? Незримову по-прежнему не давали снимать. Мимо одна за другой проносились колесницы новых премьер — «Тишина», «Родная кровь», «Живые и мертвые», в апреле в главном кинотеатре страны «Россия» Данелия с триумфом показал широкоформатную картину «Я шагаю по Москве», и Эол пять раз подряд ходил ее пересматривать, восхищаясь и завидуя. Критики, как гитары за стеной, жалобно заныли о том, что фильм пустой, легковесный, завсегдатаи худсоветов услышали в словах полотера свои излюбленные выражения: «Лакировщик ты, конъюнктурщик ты... Каждый индивид должен иметь свою правду характера, а у тебя правды характера нету. Надо глубоко проникать в жизнь». Армия топтателей приготовилась к нападению, а фильм, бодро шагая по Москве, потопал дальше, до юга Франции, и в Каннах удостоился упоминания как лучшая лента молодых.
— Я в восхищении! — при встрече пожал руку Данелии потомок богов и добавил фразу, которую он всегда произносил, когда кино действительно нравилось: — Жаль, что не я это снял.
Если что-то его восторгало, Незримов завидовал белой завистью. Если кто-то незаслуженно получал славу и успех, он испытывал смешанное чувство черной зависти и презрения. Почему он, этот бездарнейший, а не я?!
«Гамлет» Козинцева потряс его игрой Смоктуновского, но музыка Шостаковича показалась громоздкой, бьющей по голове валунами, во множестве показанными в картине, он бы и самому Дмитрию Дмитриевичу это высказал: уж извините, нагрохотали! В Венеции? Непременно получит. Золотого. Шекспир, Шостакович, Смоктуновский, Козинцев — беспроигрышная четверка. И действительно, получил, правда, не «Золотого льва», а специальный приз жюри вместе с «Евангелием от Матфея» Пазолини. Лев достался «Красной пустыне» Антониони, посмотрев которую Незримов дико возмутился: формализм, не живое. А про Христа в фильме Пазолини сказал:
— Какое же это Евангелие? Я, человек далекий от этого дела, и то понимаю, что Христос не такой. У него получился суетливый коммивояжер, чуть ли не жулик какой-то. Может, так и задумано?
— Ну нет, перегибаешь! — возмутились на Большом Каретном.
— Негр, ты не прав, — морщился Тарковский, он в то время уже приступил к съемкам «Страстей по Андрею». — Про Пазолини где-то близко, а про Антониони совсем не прав. В его тягучести есть нечто завораживающее.
— А я с Эолом согласен, — вступился Элем. — Друзья, девятого октября добро пожаловать на мое «Добро пожаловать»!
Наконец-то Иночкин полетел по небу на другой берег реки, а за ним и остальные. Фильм, в котором хоронят бабушку, похожую на Хрущева, мистическим образом и впрямь похоронил Никиту Сергеевича как руководителя великой страны: сразу после выхода картины кукурузника скинули и отправили на пенсию писать мемуары. Кончилась эпоха оттепели, когда не зима и не весна, а не пойми что. И вместе с хрущатиной завершился остракизм Эола Незримова. Однако из незримого вновь став зримым, потомок богов, увы, вляпался в совершенно неожиданную ловушку, липкую и приторную, как восточная сладость.