— Что за чушь в голове! — пробормотал Незримов, покуда дежурный в окошечке проверял его паспорт.
Со вчерашним товарищем встретился в небольшой комнате. тот сел за свой стол и предложил Незримову присесть на стул рядом. Опальному режику все никак не верилось в реальность происходящего, и он неожиданно для себя совершил глупость:
— Простите, Родион Олегович, можно мне еще раз ваше удостоверение посмотреть?
— В сущности... — удивился кагэбэшник. — Это не возбраняется. — И протянул Эолу свою ксиву.
Вот тогда-то Незримов внимательно рассмотрел ее и мгновенно запомнил наизусть, кроме цифр, на которые у него в памяти не предусмотрели устройства. Следующее, что он брякнул, оказалось еще большей глупостью, чем все предыдущее, но он словно не владел своим языком, будто эту часть его рта завербовали американцы:
— РОА.
— РОА? — вскинул брови старший лейтенант, принимая корочки из рук глупоговорящего собеседника.
— Родион Олегович Адамантов. Сокращенно РОА.
Опер неожиданно смутился, покраснел, пряча ксиву в карман пиджака, засмеялся:
— А я, представьте, всегда сокращал АРО. А моя жена однажды сократила по три буквы, и получилось Родолеада.
— Так можно дочку назвать. Очень красивое имя.
— Ну-с, к делу. Эол Федорович, вы уж извините, мы к вам с некоторых пор присматриваемся.
— Людоедов посоветовал?
— Какой Людоедов?
— Ну, я так Куроедова называю.
— А, Владимир Алексеевич... Остроумно. Я, признаться, тоже его недолюбливаю. Подо всех копает, у каждого на шее крестики ищет. Слишком ретивый борец с религией. А у меня, между прочим, предки по этой линии, оттого и фамилия. Священникам в свое время причудливые фамилии присваивали. Если успешно учился в семинарии — красивую, типа моей. А если плохо, могли и вовсе Крокодиловым назвать.
— Во-во, а назовешь героя фильма Крокодиловым, скажут, таких не бывает.
— Еще как бывают. Каких только фамилий через наши руки не проходит! Особенно у евреев. Недавно один фрукт был, так у него фамилия — Фрукт. Наум Моисеевич. Говорят, у Чехова где-то сказано, что нет такого предмета, который бы не сгодился еврею для фамилии.
— Не слыхал. Смешно.
— Чехов вообще мой любимец. Так вот, Эол Федорович, вы нас заинтересовали не по куроедовской линии. И не по людоедовской. Нас просто заинтересовало, как такой талантливый режиссер оказался в хрущевское время не у дел. Ведь не использовать талант по назначению — это, я бы сказал, преступление в государственном масштабе.
— Совершенно верно! — воскликнул Незримов, впервые подумав, что, вероятно, его не станут арестовывать.
— Так вот, Эол Федорович... Дорогой Эол Федорович... Я посмотрел все ваши фильмы и стал настоящим вашим поклонником.
— Лестно.
— Я серьезно. Вы многоплановый автор. Вы глубинный. Вы зримый.
— Вообще-то я Незримов.
— Вообще-то вы очень остроумный человек. С вами приятно общаться, будто с Чеховым, ей-богу. Так вот. На мой взгляд, вы — настоящее будущее советского кинематографа.
— Хорошо сказано: «настоящее будущее». Вы тоже владеете словом, Родион Олегович.
— Спасибо. За вас ходатайствуют такие величины, как Бондарчук и Твардовский. И мы с почтением отнеслись к их ходатайствам.
— Они перед вами ходатайствовали?
— Нет, перед более высокими органами, но нам тотчас перепоручили познакомиться с вами.
— Я очень рад, что мной наконец-то заинтересовались. И не кто-нибудь, а люди, отвечающие за спокойный сон наших граждан.
— Скажите, а что за масонскую ложу вы посещаете? — вдруг ошарашил вопросом опер. Ловкий ход! Убаюкал лестью и — по башке.
— Я? — опешил Эол. — Вообще никаких масонских лож... А что, разве они есть у нас в Советском Союзе?
— А припомните. На Большом Каретном.
— На Большом... А-а-а! Так это он в шутку.
— Кто?
— Кочарян. Там всегда розыгрыши, шутки. Вот он перед Новым годом и учудил, что все мы члены масонской ложи «Большой Каретный».
— И нового члена принимали, Элема Климова, если не ошибаюсь, в вашем присутствии.
— Было такое, но это опять розыгрыш, баловство.
— Многие новые политические течения и организации, Эол Федорович, начинались с невинного баловства.
— Ну только не на Большом Каретном. А вы, собственно, откуда знаете про то, как...