— Нет, — сказала она. — Радость людей священна. Именно поэтому меня злит, когда её используют.
Луис молчал секунду дольше, чем следовало.
Он мог бы уже признать её правоту. Но спорщик в нём, влюблённый в её гнев, снова улыбнулся изнутри.
— Может, ты слишком серьёзно к этому относишься?
Наташа подняла на него глаза.
— А ты слишком легко относишься к тому, что создано для управления людьми.
Эти слова должны были задеть его.
Но вместо обиды Луис почувствовал восторг.
Вот она.
Его Наташа.
Его буря.
Женщина, которая не позволяла миру оставаться удобным.
И тогда он сказал глупость.
Возможно, он сказал её действительно как шутку. Возможно, хотел снять напряжение. Но в глубине души было и другое: опасное желание увидеть, до какой высоты поднимется её пламя.
— Может, ты так говоришь только потому, что Сербия не участвует?
Слова упали между ними тяжело и мгновенно изменили воздух в комнате.
Наташа замерла.
Сначала она даже не рассердилась. Она просто посмотрела на Луиса так, будто не поняла, как он мог это сказать. Потом её глаза, зелёно-серые, обычно тёплые и глубокие, стали холоднее.
— Что?
Луис сразу понял, что зашёл слишком далеко.
— Я пошутил.
— Это не смешно.
— Наташа, я не хотел…
— Нет, хотел. Ты хотел упростить всё, что я говорю, до обиды за сборную.
Он поднялся.
— Я правда не это имел в виду.
— А что ты имел в виду? — спросила она. — Что если бы Сербия участвовала, я бы молчала? Радовалась бы рекламным роликам? Кричала бы вместе со всеми, пока под видом праздника людям продают забвение?
— Но это же футбол.
— Именно. Футбол принадлежит людям. Детям во дворах, рабочим после смены, мальчикам и девочкам, которые играют без формы, без рекламы, без камер, без богатых лож. А они забрали эту игру и сделали из неё огромную машину.
Луис молчал.
Теперь в нём уже не было игры. Осталось только восхищение и стыд. Он смотрел на неё и понимал: его маленькая провокация пробудила не каприз, не обиду, не ревность к чужому турниру. Она пробудила правду, перед которой ему самому становилось неловко.
Наташа подошла к столу, повернула ноутбук к себе и провела пальцем по экрану, не касаясь его. Один за другим перед ней мелькали заголовки: новые стадионы, безопасность, контракты, спонсоры, туристические зоны, эксклюзивные пакеты, лица организаторов.
— Посмотри на это, Луис. Не на поле. Не на игроков. На всё вокруг. Они называют это праздником мира. А сами строят праздник на неравенстве. Людям показывают фейерверки, чтобы они не смотрели на счета. Им дают гимны, чтобы они не слышали, как у них забирают будущее. Им говорят: «Радуйтесь, весь мир вместе». А в это время мир продают по частям.
— Ты слишком жёстко судишь.
— Нет. Я просто не хочу быть зрителем в чужом спектакле.
Она говорила уже не громко. И от этого её слова звучали сильнее.
— Это не просто турнир. Это огромная фабрика иллюзий. Они создают чувство общей радости, пока участвуют в разграблении народов. Они делают вид, что планета празднует, а на самом деле планету покупают. Землю, воду, труд, дома, острова, оружие, всё. И потом поверх этого кладут мяч, красивую музыку и улыбающихся ведущих.
Луис опустил глаза.
Ему хотелось защитить футбол, но он вдруг понял, что Наташа не нападала на футбол. Она нападала на тех, кто поставил вокруг игры заборы, камеры, ложи, контракты и цены, недоступные для тех самых людей, от имени которых говорили организаторы.
И ещё он понял другое: он знал это с самого начала.
Поэтому и провоцировал её.
Потому что хотел услышать эти слова. Хотел, чтобы она произнесла вслух то, что сам он чувствовал смутно, но боялся назвать. Её гнев давал форму его собственному беспокойству. Её ярость делала его сомнения честными.
— Я не против игры, — сказала Наташа, словно прочитав его мысли. — Я против того, что игру украли.
Она взяла свой телефон, потом положила его обратно, будто передумала. На мгновение ей захотелось сказать ещё что-то, но она только покачала головой.
— Иногда ты слишком легко смеёшься над тем, что для меня важно.
Эта фраза ударила сильнее, чем крик.
— Прости, — сказал Луис. — Я правда не хотел тебя обидеть.
— Но обидел.
— Да.
Наташа отвернулась.
— Сегодня я не хочу спорить.
— Наташа…
— Не надо.
Она вышла из комнаты.
Дверь в спальню закрылась тихо.