— За что?
Агент посмотрел в экран и начал читать:
— Публичные высказывания, подозрительная моральная независимость, эмоционально заряженные заявления о свободе народов, неоднократное использование выражения «лицемерная машина наживы»…
Луис не удержался.
— Это было великолепное выражение.
Наташа бросила на него взгляд, в котором одновременно были гордость и предупреждение.
— Мэм, — сказал агент, — вам нужно пройти в комнату для дополнительного собеседования.
— Я могу отказаться?
— Разумеется.
— И что тогда?
— Тогда собеседование станет обязательным.
Наташа медленно кивнула.
— Прекрасная логика. Империя действительно любит свободу выбора.
Два сотрудника подошли к ней сбоку.
Луис шагнул вперёд.
— Я пойду с ней.
— Сэр, вы пройдёте отдельную процедуру.
— Почему?
Агент посмотрел на него так, будто этот вопрос был проявлением опасной наивности.
— Система требует проверки.
— Какой ещё проверки?
Агент нажал кнопку. Рядом со стойкой из стены выехала узкая панель с подсветкой. На ней была изображена странная цветовая шкала: сверху — несколько светлых оттенков с зелёной надписью OKAY, ниже — градации от смуглого к тёмному с красной надписью NOT OKAY.
Луис молча посмотрел на шкалу.
Потом на агента.
Потом снова на шкалу.
— Это шутка?
— Автоматизированный протокол визуальной безопасности.
— Это расизм в виде офисной мебели.
— Сэр, прошу вас сохранять спокойствие.
Наташа, которую уже собирались увести, резко повернулась.
— Вы серьёзно проверяете людей по цвету кожи?
Агент тут же принял вид человека, который никогда в жизни не слышал ничего настолько оскорбительного.
— Нет, мэм. Мы проверяем соответствие биометрического профиля исторически сложившимся стандартам доверия.
Луис даже восхитился.
— Какая красивая фраза для уродливой идеи.
Панель мигнула. Камера просканировала лицо Луиса. На экране возникло сообщение:
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА.
Затем:
ТОН НЕДОСТАТОЧНО БЕЗОПАСЕН.
— О, — сказал Луис. — Моя кожа только что не прошла экзамен.
Наташа шагнула к нему, но сотрудники уже мягко, настойчиво и совершенно бездушно повели её в сторону коридора.
— Луис!
— Всё нормально, моя любовь! — крикнул он. — Я просто объясню им, что я не угроза.
Она посмотрела на него с сомнением.
— Именно это меня и пугает.
Её увели.
Луиса тоже увели, но в другую сторону.
Комната для допроса оказалась маленькой, белой и настолько чистой, что в ней хотелось немедленно признаться в преступлениях, которых не совершал. На столе стояла пластиковая бутылка воды. На стене висела камера. На другом конце стола сидел агент миграционной службы с лицом человека, который всю жизнь мечтал задавать вопросы, но никогда не интересовался ответами.
— Цель визита? — спросил он.
— Футбол.
Агент поднял глаза.
— Вы игрок?
— Возможно.
— Что значит «возможно»?
— Это зависит от того, насколько быстро мы соберём сборную человечества.
Агент медленно положил ручку на стол.
— Сэр, я советую вам отвечать серьёзно.
— Я отвечаю серьёзно. Просто ваша реальность пока не готова.
Агент посмотрел в папку.
— Вы гражданин Аргентины?
— Да.
— Род занятий?
— Писатель. Иногда музыкант. Иногда агент тайной справедливости.
— Последнее повторите.
— Лучше не надо.
Агент сделал пометку.
— Вы посещали страны, представляющие интерес для нашей службы?
— Я посещал страны, которые представляют интерес для меня.
— У вас есть связи с политическими движениями?
— Моя совесть обладает значимым влиянием на мои поступки. Временами её требования оказываются чрезвычайно строгими.
Агент сделал ещё одну пометку. Потом посмотрел на часы Луиса.
— Что это?
Луис опустил взгляд на чёрный ремешок.
— Часы.
— Я вижу, что часы. Почему они не проходят стандартное сканирование?
— Потому что они нестандартные.
— Для чего они?
Луис немного помолчал.
Потом сказал:
— Чтобы вызвать Малон.
Агент нахмурился.
— Кого?
— Малон.
— Это организация?
— Нет.
— Группа?
— Иногда.
— Вооружённая?
— Духовная.
— Религиозная?
— Историческая.
Агент медленно вдохнул.
— Сэр, объясните простыми словами.
Луис наклонился вперёд.
— Малон — это память степи. Крик тех, кого хотели стереть. Тень коней, которые несутся сквозь время. Ритуал, который напоминает любой империи: земля старше её печатей, а свобода быстрее её очередей.