— Говорят, они выходили и — ничего. Не проявляли агрессии. — Заметил Румын, пряча усмешку.
— Разведчики. — Уверенно сказал Прадед. — Оценивали обстановку. Сегодня, по всем стратегическим параметрам, проведут разведку боем.
— Прадед, ты что предлагаешь? Окапываться? — Спросил Приходько.
— Окапываться, не окапываться, а народ вооружить надо было. Выдать каждому, по ружью. Чтобы видели, что нас цыцками не возьмешь! Я всех «территориальщиков» обошел. В ружье, говорю! Выдвигайтесь на передовые позиции. Нет, говорят, приказа не было. В сорок первом, вон, тоже, приказа ждали. Дождались ….
— Дед, куда тебе ружье? — Усмехнулся Приходько. — Ты стрелять, то умеешь?
— Во-первых — я, тебе не дед, малец, а прадед! Во-вторых — я в армии служил, не год, как ты, а три, так что стрелять могу, на основном инстинкте. В-третьих, я с малолетства к оружию приучен, не то, что нынешняя молодежь.
Прадед скептически оглядел милиционера.
— Так, уж, и — с малолетства. Скажите, еще — с пеленок. — Не сдавался старший сержант.
— С пеленок, я себя не помню, а как, себя помнить начал, был при оружии. Когда война началась, мне лет шесть было. Тогда кругом наше оружие валялось советское, которое советская армия покидала. Только, я в ту пору винтовку поднять не мог, потому, что на трудоднях вырос. Вот когда немцы отступили, и свое оружие побросали, тогда — да! Тогда, уже поднимал. Оружия, по лесам валялось, не описать словами. У каждого в деревне была винтовка. А, то, и две! Возьмешь винтовку, на жердку положишь и лупишь, пока плечо не онемеет. Днями, такая канонада, в Молочаевке стояла, будто две дивизии сошлись. Потом, постепенно, трофейные команды все подобрали. Прижали народ, с этим делом. Но все ровно, считай, до пятидесятого года потихоньку постреливали. А, ты говоришь, внучок! Да, я стрелок, такой, что ласточку на лету пулей сшибаю.
Приходько ничего не ответил. Вглядываясь, в даль, он достал изо рта сигарету и сказал:
— Кажется, спускаются.
— По лучу?! — Вскочил на ноги Румын.
— Да по какому лучу? — Поднимаясь и отряхиваясь, сказал Прадед. — На палках они спускаются. Штанги из тарелки этой вниз высовываются. По этим штангам и едут. На площадках, вроде лифта открытого.
— Ну, что, же! — Сказал Румын, потирая руки. — Еще, по одной и — пошел я!
— Как это — пошел? Куда — пошел? А, я? — Возмутился Прадед. — Одного не пущу. И, не думай. С тобой пойду.
— Ты, Прадед, дойдешь? Я, к тому, что местность пересеченная.
— Внучок, я по этой местности, до Берлина дойду. На! Выпивай и пошли!
Когда земляне тронулись в сторону инопланетян, те, в количестве семи особей, прохаживались под днищем летающей тарелки, поглядывая под ноги и по сторонам. Румын с Прадедом, шли шпарко. Геннадий Петрович, который, до этого, рассеянно мыкался в стороне, заметив перемену обстановки, сперва, вытянув шею, наблюдал за возникшими подвижками, потом, тоже двинулся к точке рандеву.
Инопланетяне, заметив идущих к ним представителей местного населения, вышли из-под космического аппарата, им навстречу и расположились неровной шеренгой.
Румын и Прадед Миша шли, не сбавляя темпа, неумолимо сближаясь с пришельцами. Астральный синоптик прикинул, что запаздывает в точку контакта, и наподдал. Через пару минут, практически единовременно, трое землян и семь представителей неземного разума, стали друг против друга и начали контактировать.
Некоторое время, все молчали, разглядывая друг друга. Потом, Румын, контактер со стажем, почувствовал, что пауза становится неловкой, и смело шагнул вперед.
— Здравствуйте! — Сказал он, протягивая руку ближайшему пришельцу, на шее которого висела карточка, где рядом с непонятными знаками стояла арабская цифра двадцать девять.
Тот не оплошал. Видимо хорошо подготовился. Он ответил крепким рукопожатием и сказал, по русски:
— Здравствуйте.
Румын определив, что разумные существа на контакт идут, не стал останавливаться на достигнутом и прошелся вдоль строя, по очереди здороваясь с каждым. Все инопланетяне знали, как здороваются, на земле, и все знали русский язык.
Поручкавшись, Румын отступил назад и спросил:
— Как долетели? Больных, отставших — нет?
Тут, инопланетяне призадумались. Наконец Двадцать Девятый сказал:
— Мы не болеем. Отстать у нас никто не мог, потому, что мы перемещаемся единым коллективом, в одном средстве передвижения, которое представляет собой замкнутое пространство.