«Император защитит» – сказал про себя Калькройт, сотворив так же в мыслях аквилу. Бог всеведущ, ему не нужны пафосные и публичные жесты, главное – вера в душе. Он сотворил в мудрости Своей Инквизицию, придав ей совершенную организацию, которая помимо иных достоинств, помогает избежать бюрократической громоздкости традиционных ведомств.
- Есть ли данные о потерях? – спросил инквизитор у помощника.
- Нет, господин, – бодро и без паузы отозвался Эссен, отлично понимая, что в первую очередь интересует патрона. – Предположительно все отделение погибло. Во всяком случае, они считаются погибшими. Планетарные спасательные службы ожидают, когда отгорят пожары, чтобы начать розыск тел и улик.
Шметтау еще раз прокрутил отрывок с непосредственно ударом. Шестьдесят ракет... да, после этого не останется даже пепла. До сих пор несколько квадратных километров пылают, словно к ним подвели прометиевый трубопровод. Однако...
- Проверь их арсенал, – отрывисто приказал Шметтау. – Запрашивай сведения напрямую в батальонном командовании. Я хочу знать, чем были заряжены пусковые.
- Господин?..
- Если в залпе была комбинация объемных и проникающих снарядов, то нам здесь больше нечего делать, зона поражения распахана и сожжена до скальной подошвы, – терпеливо разъяснил Шметтау. – Но поставки бронебойных ракет большого калибра сейчас нерегулярны, все идет «саббатам». Возможно, удар был поверхностным. А в этом районе катакомбы заглублены.
- Они не могли спуститься так быстро, но я узнаю и доложу.
Что инквизитор ценил в своей правой руке отдельно, так это редкое умение возразить, но притом скрупулезно выполнить приказ. Увы, с фантазией и гибкостью мышления у Эссена действительно имелись большие проблемы, точнее указанные свойства у помощника отсутствовали напрочь. Причем старанием и во благо самого Калькройта. Однако достоинства Пале с лихвой компенсировали некоторую ущербность мыслительного процесса.
- Капитан рекомендует перейти на более высокую орбиту, – сообщил тем временем Эссен. – Такая близость к поверхности заставляет проводить сложные маневры, мы расходуем топливо, экипаж утомлен.
Шметтау поразмыслил над предложением.
- Нет, – вымолвил он. – Сначала я намерен убедиться, что Криптмана больше нет среди живых. Сразу после этого мы покинем систему. Команда получит премиальные за ответственную службу.
- Как прикажете, – Пале с машинной четкостью опустил и вздернул подбородок, развернулся на месте, а затем вышел, буквально чеканя шаг.
Шметтау вздохнул. Повел плечами, будто пиджак стал инквизитору тесен. Ощутимо расслабился. Еще дважды покрутил запись, хотя уже выучил и запомнил ее до последнего кадра. Походил немного по рабочему кабинету, скрытому близ сердца личного корабля инквизитора. Месту, кое хранило множество секретов и само по себе являлось Историей. Сколько тайн открылось придирчивому следователю средь белых стен, сколько закоренелых еретиков сознались в ужасных прегрешениях, рыдая от счастливой возможности раскаяться...
Шметтау нажал на замаскированный рычаг, точнее участок стены, ничем не примечательный внешне. Повинуясь незаметным сенсорам, открылся потайной люк, а за ним специальное хранилище, о существовании которого не знал даже Эссен, посвященный во все тайны господина. Здесь Шметтау воздвиг алтарь ненависти к лучшему другу и верному соратнику, который обернулся врагом и предателем.
Калькройт прошел вдоль стены, едва заметной под рисунками и фотографиями, большинству из которых исполнилось много десятилетий. Инквизитор шагал медленно, касаясь пальцами пожелтевших пиктов с замершими навсегда мгновениями былых триумфов.
Вот два молодых арбитра, только вышедших из стен Схолы Прогениум. Они улыбаются в камеру, еще не зная, что спустя несколько минут к друзьям подойдет незаметный серый человек и сделает предложение, от которого можно отказаться, но что же ты за слуга Императора в таком случае?
Вот они же, но парой лет старше, у первого костра. Маленькое, незаметное дело после которого остался лишь длинный код и тонкая папка в архиве Ордо Еретикус. Всего лишь мелкий колдун, способный только душить потницей стариков и младенцев. Он сгорел в очистительном пламени, давно забытый всеми, а в первую очередь нечестивыми владыками, коим так плохо служил. Но Калькройт помнил.
Шметтау и Криптман. Криптман и Шметтау. Страх и Ужас для всех и каждого, кто отверг дары и жертву Бога-Императора. Они вместе начали, вместе и шагали по тропе служения Ему.
Их дуэт оказался силен и эффективен потому, что инквизиторы наилучшим образом соединяли силу друг друга, компенсируя слабости. Криптман был олицетворением яростного напора, блестящей импровизации, он всегда рвался вперед и только вперед. А Шметтау был тем, кто незаметен и не знаменит, всегда на вторых ролях, всегда за спиной лидера. Но без номера два лидер беспомощен и слеп. В отличие от друга Калькройт всегда думал о том, «что будет если...». Всегда был готов к любым контратакам и неизменно разочаровывал врагов, готовых уйти из-под сокрушительного удара Криптмана, чтобы ударить со спины.
Калькройт на минуту задержался у следующего пикта. Желтый прямоугольник напоминал о смертельно опасной Ереси, что стремилась проникнуть в душу Империума. Да, это было тяжкое дело в Схоле Прогениум на Хагии, где изменники бросили вызов самой сути Его святого дела.
Трон Исправлений должен подавлять неверные помыслы прогенов, даже не еретические, а самые простые, свойственные подросткам – если эти помыслы вносят чрезмерные девиации в поведение ученика. Противники же сотворили незаметные «улучшения», превратили благородную машину в извращенный механизм, отравляющий сердца будущих комиссаров, офицеров флота, священников, сорориток, администраторов. Капля по капле незримый яд сочился в души молодых людей, будущей опоры и станового хребта Империи. Менял учеников, и так лишенных родительской опеки; извращал наставления аббатов в головах детей, оставшихся сиротами как раз из-за действий Извечного Врага.
«Криптман!» – немо воскликнул Шметтау, обращаясь к призраку. – «Ты поверил бежавшей из Схолы недоучившейся сороритке. Ты отмел мои возражения. Ты убедил меня приостановить разработку незарегистрированного псайкера в Саньере и направить в Схолу всех аколитов наших групп»
Калькройт стиснул зубы, которые могли перекусывать стальную проволоку.
«Ты не ошибся. И после этого я верил тебе безоглядно»
Самыми кончиками пальцев, словно пикт мог обжечь искусственную плоть и нервы, Шметтау коснулся предпоследней фотографии. Она была сделана сразу после совещания, на котором два уже немолодых инквизитора решали, как разыграть финальные ноты композиции, что длилась двадцать семь лет. Они оба уже давно расстались с молодостью, но в тот день каждому приходилось обуздывать железной волей лихорадочную готовность и нетерпение. Близился миг величайшего триумфа, победы, что должна была греметь в тысячелетиях и запечатлеть два имени на скрижалях с перечислением величайших побед Инквизиции.
Но этого никогда не случилось.
В миг, что предварял великое торжество, вернейший из верных предал друга, бросил коллегу. Уничтожил все, ради чего было пожертвовано столь многое. Но главное – не признал ошибку. Пойми Криптман, что погнался за миражом, скажи это вслух, и Шметтау простил бы его, а затем помог всеми доступными ресурсами и связями. Все оступаются, ибо только Он безупречен, а человек слаб и несовершенен, даже лучшие из лучших. А столь великий инквизитор, как Криптман, сумел бы нивелировать причиненный ущерб.
Но старый друг не признал ошибку. И хоть никто не поверил в сказки об ужасных врагах Человечества, что таились в безвестности, но после долгих размышлений, взвесив на беспристрастных весах логики объяснения Криптмана, собратья решили, что на тот момент действия инквизитора можно считать обоснованными. Когда это случилось, Шметтау едва не стал ренегатом, потому что мир его перевернулся с ног на голову дважды – предательство не только свершилось, но и было оправдано. Инквизитор удержался от впадения в ересь, однако ничего не забыл и не простил.