Сначала мир треснул и взорвался, затем пришла боль, не прелестно-декадансная, как в мистическом видосе, а приземленная, настоящая и очень противная.
- Очнись! – приказал Крип, потирая ладонь, которой влепил девушке затрещину. Инквизитор казался очень бледным, совсем как в ту пору, когда умирал от страшных травм.
- Это иллюзия! – прокричал Фидус, щедро раздавая пинки вперемешку с затрещинами. Ольга покрутила головой и увидела, что притягательное отвращение затянуло в иллюзорные сети не только ее. Прочие отрядовцы, так же как Ольга, вздрагивали от ударов Крипа, вертели головами и вообще походили на людей, которые очнулись от сна, но разум их все оставался еще в путах кошмара.
- Очнись! Очнись! – орал инквизитор, молотя по безносой физиономии Савларца, который закатил глаза и осел, опустившись на колени, сложив руки как раскаявшийся грешник. Каторжник нелепо отмахивался, что-то бормоча, как сомнамбула.
Бля, подумала Ольга, растирая гудящие виски. Он же стихи читает! Каторжная морда, все косившая под опытного сидельца, который в понятиях ровнее лазера и не бежал разве что с Терранского централа – да, он в почти молитвенном экстазе читал стихи о большой и светлой любви. И хорошо получалось, черт его дери! Как у человека, что годами шлифует произношение и слог. Видать не обмануло первое впечатление о том, что Савларец на самом деле не битый урка, вот нисколечко..
- Разбей! Разбей его! – уже во весь голос завопил Крип.
Выстрел из громовой пушки БоБе ударил почти так же больно, как ладонь Крипа. Живой экран поддался лишь после третьего выстрела, осыпавшись радугой осколков. Каждый из них падал медленно, словно пушинка, и каждый превратился в отдельную картину, вызывающе отвратительную и восхитительно прекрасную. Каждая манила, обещала и показывала...
Священник крутанул вентиль, переключая орудие в режим широкого распыления. Восславил Императора и нажал рычаг, поливая мираж дымящимся фонтаном, как из душевой форсунки. Колдовские осколки умирали медленно, расплываясь кляксами всех цветов радуги, падали на грязный асфальт, светясь, будто маленькие капли солнца. И все же умирали.
- О, Бог наш, Император, – потрясенно пробормотал кто-то, вроде бы Святой Человек.
А Грешник поступил совсем просто, он взял нож и выколол себе левый глаз, который соблазнил хозяина бесовскими искушениями. Эфиоп с удовольствием избавился бы и от правого, но долг требовал сохранять боеспособность, а слепой – не воин. Впрочем, Ольга покаянного самоистязания не увидела, поскольку глядела на фигуру, что скрывалась за миражом.
Она была здесь с самого начала, однако терялась за сверканием высокохудожественной порнографии. Тонкая женская фигурка, будто вырезанная из хрусталя, облаченная во что-то невесомое и такое же хрустально-искрящееся. Силуэт, заставляющий вспомнить о диснеевских феях, кажется, сейчас раскроются стрекозиные крылья и унесут чарующее создание прочь.
- Ну вот, зерцало разбили. Какие вы скучные...
Сияние скрадывало черты лица, однако тон не оставлял сомнений – «фея» капризно надула губы.
- Изыди, – строго потребовал Священник, однако, не спеша распылять кислоту.
- Ай-яй-яй, служка трупа, – укорила «фея», и голос ее зазвенел еще призывнее, еще очаровательнее. Ольга никогда не чувствовала в себе пристрастия к собственному полу, но в это мгновение захотелось обнять и поцеловать хрустальную чаровницу отнюдь не сестринским поцелуем. Судя по нужному дыханию спутников, колдовство зацепило всех. Хотелось упасть на колени и начать поклоняться «фее».
- Вы пришли в мой дом и начали грубо ломать мои игрушки. Это нехорошо.
Теперь в словах искрящейся фигурки послышалась явственная угроза, да и сам голос изменился, в нем начали проскальзывать рычащие, басовитые нотки, словно человеческий голос блистательно, но все же не идеально имитировала волчья пасть.
- Стреляем? – тихо вопросил Деметриус, сжимая рукоять оружия до боли в пальцах.
- Погоди, – столь же тихо отозвался Крип. Затем обратился уже к «фее», церемонно и даже с некой потугой на поклон. – Чтобы развлекать хозяина, следует знать его имя. Или хотя бы его род. А мы не представлены.
- Фули болтать, – зло прошептал Плакса, который даже перестал шмыгать носом. – Жечь надо.
Его подвеска, похожая на бронежилет с механической лапой, сделанные из старого пластика и гидравлических стержней, громко жужжала, словно подчеркивая нетерпение хозяина.
- Тихо, – прошипела Берта, которая, видимо, что-то сообразила. За ее спиной радист нацепил черные эбонитовые наушники, крутя верньеры на корпусе агрегата. Кажется, у него что-то получалось, во всяком случае, зубы Святой скалил немного бодрее.
- У меня много имен, учтивый юноша, – пропела «фея». – Угадай, получишь награду!
Хрустальная фигурка замерцала особенно ярко, притягательно и легла на верхней перекладине пустой рамы, которая и так едва держалась ржавыми стойками, а теперь, после обстрела картечью, не падала только чудом. Удерживаться на ней могло лишь невесомое существо. Создание приняло изящную позу, преисполненную откровенного призыва, настолько, что Ольге снова захотелось сменить ориентацию.
- Я думаю, звать тебя следует по имени господина, – рассудил вслух Крип. – Кто твой отец? Многоликий Знаток Всех Путей? Или Неутолимо Жаждущий Совершенства?
- О, какой вежественный юноша, – снова рассмеялась фигурка. – Ты знаешь старые имена, они звучат словно музыка! Инквизитор, не так ли?
- Имел некоторое способствование, – снова поклонился Фидус. – В прошлом.
- Что же ответить тебе, – задумчиво протянула сверкающая дева. – Мой покровитель знает многие пути, у него много лиц, он совершенен сам и потому ждет совершенства от других, наделяя волей для неустанного стремления к идеалу! Это даст ответ на твой вопрос?
- Более чем, – криво усмехнулся Фидус. – Слишком прямо для последовательницы Владыки Перемен. Слуга Тзинча играл бы словами тоньше. И слишком много про совершенство, почитательница Шестерки.
- Если только я не ввожу тебя в заблуждение намеренно, о, мой маленький ценитель безобидных каламбуров, – демоническое создание хлопнуло в маленькие ладошки. – Какую интересную историю ты мог бы, наверное, рассказать, мальчик-инквизитор... – с легкой грустью протянула «фея» и спорхнула на асфальт, повиснув над грязью на высоте считанных миллиметров, ровно столько, чтобы не коснуться ее кончиками хрустальных туфелек. За спиной хрустальной девы действительно развернулись, мелко трепеща, прозрачные крылья. Только не стрекозиные, а скорее как у мухи. Это сразу вернуло Ольгу из фантазий на землю, заставив вспомнить другую «девочку», что сейчас догорала неведомо где ошметками плоти.
- О себе... – Хрустальная маска повернулась, будто высматривая нечто среди плотно сбившегося отряда. – И о ней...
Ольга сглотнула, но во рту мгновенно пересохло, так что пищевод лишь свело колючим спазмом.
- Но, к сожалению, вам здесь не место, – с неподдельной грустью приговорила «фея», и очаровательный голос опять взрыкнул нотками зверя. – И вас тут быть не должно.
- Огонь, – приказала Берта, а Люкт, будто лишь того и ждал, выстрелил.
Точнее сказать, жахнул, потому что сервитор выпалил одновременно из всех восьми стволов, так, что пламя дульного выхлопа ударило на метр вперед, рассыпая искры. Хрустальная фигура превратилась в облако стеклянных брызг и растворилась в сумеречном воздухе, оставив за собой тень шепота в головах:
- Умрите...
- Слаанеш, определенно, – вздохнул Крип, затем непонятно добавил. – Тзинчит не удержался бы...
- Что там? – гавкнула Берта, обращаясь к радисту.
- Мы где-то, похоже на этом свете, – торопливо отрапортовал Святой Человек. – Есть фон, но дальности не хватает. Или слишком слабый сигнал, не пробивает. Я включил маяк на полную, будем надеяться, кто-нибудь услышит.
- Если услышат, если быстро передадут по инстанциям, если прилетят, – перечислял Священник. – Это на часы. Самое меньшее.
- Мы не на Маяке, – жалостливо всхлипнул Савларец, растеряв каторжный гонор. – Нас никто не услышит!
Берта сразу же отвесила ему очередную затрещину, гаркнув «Не трусить, морда тюремная!»