В одном из домов, глядевших на площадь, жил Менандр. Эпикур внимательно осматривал правую сторону гавани, боясь, что не узнает его. Но площадь мало изменилась за прошедшие годы, дом Менандра, двухэтажный, нарядный, с шестиколонным портиком, как прежде, поднимался над белой стеной и голыми деревьями сада. Эпикур указал на него спутникам. Утомительное путешествие подходило к концу.
Менандр встретил гостей с радостью. Казалось, он почти не изменился с тех пор, как они с Эпикуром расстались. Комедиограф брил лицо, и это его молодило. Тот же иронический рот, весёлые глаза, слегка оттопыренные уши.
— Счастлив антигонствовать вас в моём доме, — торжественно провозгласил он, когда суматоха встречи и знакомства закончилась. — Деметриед, судя по запаху, скоро будет готов, и мы сможем отлично постратоклствовать.
— Надеюсь, — в тон ему ответил Эпикур, — что скоро и ты сможешь поэпикурействовать у меня в гостях.
— Свидетель Аполлон! — воскликнул Менандр. — Думаешь, я острю? Нет, мои милые, я просто ещё не пришёл в себя от новой выдумки Стратокла. Позавчера он провёл закон, по которому месяц мунихион переименовывается в деметрион, праздник Дионисии — в Деметрии, а последний день каждого месяца должен отныне называться деметриадой. Кроме этого, население Аттики делится теперь не на десять фил, а на двенадцать, потому что прибавлены две новые — Антигонида и Деметриада.
— Интересно, а мы с тобой в них не попали? — спросил Эпикур.
— Вопросы — Стратоклу, — ответил Менандр. — Ну как вам всё это?
— Вполне деметрийно, — кивнул Леонтей.
Менандр жил на широкую ногу. Он дал гостям отдохнуть, потом они поужинали вкусно и сытно, устроясь на удобных ложах. Разговор то и дело переходил на политику. Эпикур недоумевал, как могло получиться, что Афины, прославленные своей гордостью и прямотой, смогли унизиться до такой омерзительной лести?
— Думаю, это не случайно, — сказал Менандр. — Всё дело в нашей былой свободе и нынешней демократии. Те же Митилена или Лампсак почти всегда зависели от персов, Афин, Спарты или, как теперь, от Антигона. При этом, не имея полной свободы, они давно научились сохранять достоинство и внутреннюю независимость. А нам эта наука неизвестна. Сейчас, оттеснённые Кассандром, демагоги принялись сводить счёты с противниками, для этого ищут поддержки царя и соревнуются в угодничестве. Прежде их удержала бы ответственность за судьбу страны, но поскольку теперь судьба Афин перешла в другие руки, они заботятся только о себе.
— Довольно о политике, — попросила подруга Менандра Гликера.
Она развлекала гостей шутками, была мила и разговорчива. В конце ужина она объявила, что в дом зашёл погреться какой-то старый чудак и хочет, в качестве платы за гостеприимство, порадовать хозяев исполнением старинных песнопений.
Менандр пытался протестовать, но Гликера не уступала, и он в конце концов, «только из снисхождения к возрасту бродяги», согласился. Хозяйка вышла из комнаты и привела, вероятно, почти слепого, согнутого старичка с посохом и исцарапанной лирой, совершенно седого, заросшего, одетого в нищенскую хламиду.
Певца усадили на стул, дали хлебнуть вина, он откашлялся, поблагодарил и на мотив третьей песни «Илиады» затянул «Войну мышей и лягушек». В его нарочито-серьёзном исполнении эта классическая пародия имела общий успех. Особенно то место, где Зевс собрал богов и, показав величие готовых к битве войск, спросил: «Не желает ли кто за лягушек иль за мышей воевать?» Ответ Афины, пропетый тонким обиженным голосом, заставил слушателей хохотать до слёз:
В недлинной песне содержались все традиционные сцены эпоса: беседы полководцев, вызов на битву, схватка, поражение мышей и появление их юного героя Блюдоцапа, который начал истребление лягушачьего войска, стремясь вообще искоренить их род.
«Что и могло бы случиться, — торжественно пропел высоким голосом старик, — если б с Олимпа Кронион, сжалившись, в помощь лягушкам не выслал новых защитников. Раками их называют...»