— Нет, не плохо, — согласился Эпикур, — только говори чуть-чуть поскромнее. А сколько ты возьмёшь за хлопоты?
— Неужели ты думаешь, — улыбнулся Демохар, — что я стану брать плату с автора «Писем»?
Через шесть дней на Пниксе состоялось Собрание, которое разрешило Эпикуру открыть школу. Ему пришлось подняться на бэму и сказать, что он собирается учить нравственной жизни и денег за обучение брать не станет. Потом серьёзно и коротко выступил Демохар, а за ним, неожиданно для Эпикура, ещё двое горожан. Оказалось, они вместе с Эпикуром служили в отряде Каллия и помнили его. Эпикуру так и не удалось выяснить: сами ли они решили выступить или их разыскал и попросил об этом Демохар. Как бы то ни было, большинство проголосовало «за».
К этому времени были закончены переговоры о приобретении «Сада», как члены эпикуровской общины стали называть приглянувшийся всем участок. Хозяин требовал два таланта, Эпикур предлагал один. В конце концов сошлись на таланте с третью — восьмидесяти минах.
Истратив на покупку сада почти все накопленные деньги, афинская школа Эпикура начала существование.
Среди забот по ремонту помещений и очистке сада Идоменей, работавший в молодости каменотёсом, сбил с наддверной плиты старую надпись: «Да не войдёт сюда дурное». С этой надписью связывали высказывание Диогена, который будто бы, увидев её, в изумлении воскликнул: «А как же войти в дом самому хозяину?» Вместо сбитой Идоменей выбил новую: «Здесь живёт радость».
Леонтия
Члены общины вложили много сил и выдумки, чтобы сделать своё новое пристанище уютным. В «Сад» стали заходить горожане, желавшие познакомиться с новым сколархом. Беседы с немногими гостями иногда превращались в выступления перед несколькими десятками собравшихся, можно было подумать о начале постоянных занятий. Эпикур радовался, что его друзьям пришлись по душе Афины и что афиняне доброжелательно отнеслись к новой школе. Его беспокоил только Метродор.
Метродор по характеру напоминал Тимократа, хотя был намного мягче и доверчивей. Но в нём Эпикур видел ту же замкнутость и незаметную посторонним настороженность. Казалось, со времени приезда что-то стало угнетать юношу, хотя это почти не проявлялось внешне. Он также смеялся шуткам и шутил, с удовольствием писал под диктовку Эпикура или в свою очередь диктовал троице переписчиков скриптория. Но он стал чаще нуждаться в одиночестве, отправляясь погулять по городу, перестал брать с собой Батиду, говорил, что на этот раз хочет не развлечься, а поразмышлять.
Скоро Эпикур понял, что мысли Метродора связаны с Леонтией. Она так и не нашлась, хотя Гликера потратила на поиски девушки немало сил и времени. Ничего не добившись, она оставила это занятие и заявила, что Леонтия, наверно, сбежала с каким-нибудь моряком и теперь её с одинаковым успехом можно искать в любом месте Европы, Азии или Африки.
— Что с неё взять, — говорила Гликера о падчерице, — если мать у неё была искательница приключений, а отец — тем более!
Эпикур замечал, как менялось лицо Метродора, когда речь заходила о Леонтии. Помочь юноше он не мог. Когда-то Кратет хорошо написал об этом:
Оставалось ждать и заботиться, чтобы Метродор ощущал расположение и заботу друзей.
Прошло уже около месяца с основания «Сада», когда Метродор вернулся после прогулки с каким-то щуплым кудрявым парнишкой и сказал, что привёл нового члена общины.
Эпикур и ученики сидели перед домом на складных табуретках, радуясь тёплому дню, и советовались об устройстве помещения для занятий. Сообщение Метродора застало их врасплох. Метродор и подросток тоже выглядели смущёнными. Потом юнец тронул причёску, немного поправил гиматий и улыбнулся...
— Леонтия! — завопила Батида и бросилась обнимать сверстницу, Фемиста тоже вскочила и по-матерински прижала к себе обеих девушек.
Эпикур старался казаться невозмутимым, хотя при взгляде на Метродора счастливые слёзы подступили к его глазам.
— Постойте, — остановил он Батиду и Фемисту, когда они немного успокоились, — надо же разобраться что к чему. Рад тебя видеть, Леонтия. Ты что, действительно решила стать моей ученицей или просто ищешь защиты?