Деметрий открыто потешался над угодливостью афинян, Эпикуру иногда казалось, что царь хочет определить предел, которого может достигнуть человеческая лесть. Или просто власть вскружила ему голову? Он назначил налог, который собирался с неукоснительной строгостью. Когда средства были собраны и члены Совета объявили об этом Деметрию, он позвал Ламию и велел им отдать деньги ей, чтобы они и другие афинские гетеры потратили их на духи и румяна.
Но дней десять назад случилось нечто посерьёзнее. Один из любовников Деметрия, Клеэнет, выпросил у царя письмо с просьбой отменить крупный штраф, наложенный на его отца за растрату. Письмо оказало действие, штраф отменили, но Демохар провёл закон, запрещающий гражданам приносить в Совет или Экклесию письма Деметрия. Узнав об этом, Деметрий вспылил и сказал, что считает постановление Демохара оскорбительным. Закон отменили, зато по предложению Стратокла был принят другой: «Афинский народ постановляет, — всё, что ни повелит царь Деметрий, да будет непорочно в глазах богов и справедливо в глазах людей». Когда Стратокл прочёл эти слова, кто-то сказал, что он сумасшедший, на что Демохар невесело заметил, что в Афинах не безумцами остались только помешанные. После долгих споров сторонники Стратокла добились изгнания Демохара и ещё полусотни граждан из числа голосовавших за его предложение.
Такова была цена мирной жизни.
В конце дня Эпикур стоял, прислонясь к столбу завитого виноградом навеса, с которого свешивались сочные полупрозрачные гроздья, и диктовал письмо Менекею, главе кротонской общины эпикурейцев. Его слова записывала Леонтия, которая, как никто другой, овладела искусством скорописи. Её годовалый сын, Эпикур-малыш или просто Малыш, голенький, сосредоточенно топал туда и обратно вокруг матери, широко ставя ножки и цепляясь ручонками за край её скамейки. Иногда он садился на песок отдохнуть, но тут же снова поднимался, чтобы продолжить ходьбу. В «Саду» было пусто. Некоторые ученики не вернулись с прогулки, другие пошли размяться в гимнасий. Только недавно поженившиеся Идоменей и Батида сидели неподалёку напротив друг друга и, положив на колени разграфлённую доску, развлекались египетской игрой «загоню в воду».
— ...Стало быть, — неторопливо, чтобы Леонтия могла за ним поспеть, говорил Эпикур, — надо подумать о том, что составляет человеческое счастье. Ведь, когда оно у нас есть, то всё у нас есть, а когда его нет, мы на всё идём, чтобы его заполучить. Так вот, основное начало хорошей жизни — это освобождение от страхов.
Привыкай думать, что смерть для нас — ничто: ведь всё, и хорошее и дурное, заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Большинство людей то бегут от смерти как величайшего из зол, то жаждут её как отдохновения от зол жизни. А мудрец не уклоняется от жизни и не боится не-жизни, потому что жизнь ему не мешает, а не-жизнь не кажется злом.
Нужно помнить, что будущее — не совсем наше и не совсем не наше, чтобы не ожидать, что оно непременно наступит, и не отчаиваться, что оно совсем не наступит. Дальше, первое наше благоудовлетворение желаний, но именно поэтому многие из желаний мы обходим, если их исполнение ведёт к ещё большим неприятностям. Среди желаний одни являются естественными, другие — праздными, а среди естественных одни — необходимые, другие просто естественные. Необходимые — это те, исполнение которых уничтожает страдание, например, голод и жажда; просто естественные — это, к примеру, желание непременно вкусной пищи; к праздным же можно отнести желание венков и статуй...
Неожиданно в «Сад» вошёл человек, одетый на персидский лад, в шароварах и накидке с широкими рукавами. Пройдя несколько шагов по направлению к дому, перс остановился и торжественно объявил, что Деметрий немедленно желает видеть на своём пиру Эпикура. Слова посланца вызвали небольшой переполох. Идоменей и Батида вскочили, уронив на траву игральную доску, Леонтия переложила папирус на скамейку, подхватила сына и прижала к себе.
— Я давно ждал этого, — проговорил Эпикур. — Что ж, придётся идти.
— Прошу тебя, будь осторожен, — попросил Идоменей.
— Можно подумать, что приглашают не в гости, а в гелиэю, — успокоил учеников философ. — Если задержусь и будут какие-нибудь дела, пусть решает Гермарх.
— Переоденешься? — спросил перс.
— Это ни к чему, — ответил Эпикур. — Пошли.
В переулке ждала двухколёсная повозка, запряжённая парой прекрасных коней. Эпикур устроился рядом с провожатым, возница тронул поводья, и они покатили по переулку к улице Шествий и дальше мимо Агоры к Акрополю. Смеркалось, прохожих было немного, порой попадались компании горожан, обсуждавших, как провести вечер. Эпикур смотрел вокруг и заставлял себя не думать о предстоящей встрече.