Статуи, статуи. Фемистокл, Мильтиад, Перикл, сподвижник Демосфена Ликург. А вот и сам Демосфен! Аристарх остановился около прекрасной статуи великого оратора. Видимо, её поставили недавно, во всяком случае, в «Описании Афин и Пирея», которое он прочёл перед отъездом, о ней ничего не говорилось. Демосфен стоит, горестно сплетя руки, губы крепко сжаты, лицо выражает решимость. Нет, не перевелись ещё в Афинах скульпторы.
прочитал Аристарх.
Да, в ту пору, почти полстолетия назад, во время Ламийской войны Афины послали к Фермопилам против Антипатра десять тысяч ополченцев, а в прошлом году против галатов смогли послать только тысячу. Какое же разорение принесли этой многострадальной земле бесконечные войны! Пока Аристарх стоял перед статуей, к нему с заискивающей улыбкой подошёл горожанин с длинным посохом.
— Афины приветствуют гостя! — провозгласил он. — Хочешь, я покажу тебе все наши памятные места? Лучше меня никто не знает города.
— Привет тебе, добрый человек, — ответил Аристарх. — Извини, но в первый день я решил пройтись по городу без провожатых.
— Тогда поклянись, что завтра утром придёшь на это же место, чтобы встретиться со мной, и не наймёшь никого другого.
— Охотно, — сказал Аристарх и пошёл дальше.
Вот и Агора, за которой поднимается холм Муз с македонской крепостью на вершине. Всё как в описании. Слева Царская стоя — любимое место бесед Сократа, справа на возвышении — храм Гефеста, дальше внизу Метроон — храм Матери богов Кибеллы. Какой жалкий вид имеет афинский рынок в это зимнее утро! Вот бочка Диогена у ограды Метроона, значит, правее, на другом конце площади, должна находиться Пёстрая стоя, известная старинными фресками.
Аристарх пересёк площадь и вошёл под навес галереи. У её левой стены стоял помост, забравшись на который сосредоточенный живописец подновлял «Войну с амазонками» Микона. Напротив, под «Марафонской битвой», написанной Полигнотом, стояла группа людей. Там на краю шедшей вдоль стен каменной скамьи, подложив под себя обломок доски, сидел смуглый худой старик с искривлённой шеей в светлом плаще. Это, несомненно, был сам Зенон, глава стоической школы, провозгласившей равенство людей перед судьбой. Философа слушали несколько последователей, которых можно было узнать по белым или светло-серым накидкам, и просто любопытные.
— Первое побуждение каждого существа есть самосохранение, — говорил Зенон, — поскольку природа изначально дорога сама себе. Поэтому живое противится тому, что вредно, и идёт навстречу тому, что ему близко. Это относится ко всему живому, только животные, которым уже дано побуждение, сами ходят за тем, что им нужно. Для них жить по природе — значит жить по побуждению, а для разумных существ жить по природе — значит жить по разуму...
— Скажи-ка, приятель, — тихо спросил Аристарх у одного из слушателей, приземистого и плотного, судя по одежде, ремесленника, — правильно ли я понял, что мы слушаем Зенона?
Тот молча кивнул.
— Удачно же начался мой первый день в Афинах, — сказал Аристарх. — Сразу же нашёл Пёструю стою и в ней главу стоиков.
— Удача — обман, — поучительно заметил ремесленник. — Встреча с Зеноном была тебе суждена.
Тем временем какой-то горожанин попросил Зенона объяснить, что значит «жить по разуму».
Зенон стал рассуждать о конечной цели и добродетели, которая есть воздержание от того, что запрещено общим законом, а закон этот — верный разум, всепроникающий и одинаковый с Зевсом. Поэтому добродетель есть согласованность с природой, то есть с судьбой. Он говорил, что бог, ум, судьба и Зевс — одно и то же и имеет много имён. Мир живёт умом и провидением, и он — живое существо, одушевлённое и разумное, а ведущая часть в нём — огонь, как это говорил ещё Гераклит Эфесский.