— У меня? Но, Аристарх, моё пространство совсем не похоже на то, о чём ты говоришь. Это не пустое место между неподвижными звёздами и нашим миром, а простор, наполненный движением, где плавают бесчисленные Миры!
— Послушай меня, Эпикур, — сказал Аристарх, наклоняясь к философу, — послушай. Миры — это не скорлупки орфиков, Анаксагора или Демокрита. Нет, они открыты! Неба не существует, то, что мы видим на нём, это и есть Вселенная, а звёзды — не блестки, прилипшие к небосводу, а те самые другие миры, существование которых ты предсказал! Это солнца далёких миров, мерцающие нам из бесконечной бездны.
Эпикур сжал руку Аристарха и закрыл глаза. Вместо привычного радостного видения голубого пространства — обиталища блаженных существ, простора, где, как пузырьки в чаше родника, плавают сонмы миров, перед ним возникла странная и неуютная Вселенная — Вселенная-ночь, Вселенная-пустыня, Вселенная-зима.
— Неожиданный поворот, — сказал он, помолчав. — Но, наверно, ты ошибся. Миры ведь должны двигаться.
— Они и движутся! — с жаром ответил Аристарх. — Если они очень далеко, то даже быстрые движения окажутся почти незаметными. Может быть, рисунок созвездий меняется так медленно, что человек в течение жизни не может этого заметить. Как раз перед отъездом в Афины я договорился с друзьями Тимохаром и Аристиллом составить точную карту неба. Мы хотим построить угломерные приспособления, измерить угловые расстояния между звёздами и попытаться обнаружить их движения. Движения должны быть двух родов — собственные, о которых ты говоришь, и кажущиеся, происходящие из-за движения Земли вокруг Солнца. Обнаружение вторых будет доказательством гелиоцентрического строения нашего мира и позволит определить расстояния до звёзд.
— И ты хочешь, чтобы я включил это в свою физику? — с насмешкой проговорил Эпикур.
— Да. Хорошо бы ты упомянул о моей гипотезе как об одной из возможных схем устройства Мира. Если будущие наблюдения покажут, что я прав, то астрономия подтвердит атомистику, и тебе или тем, кто придёт после нас, ничего не придётся ломать.
— Зря ты так думаешь, — возразил Эпикур. — В твоей теории многое не вяжется с самими основами атомистики. Чтобы объяснить факт падения тел, я предположил, что атомы имеют вес, то есть всегда с какой-то силой стремятся вниз. Верх и низ я считаю свойством пространства. Иначе нельзя примирить идею множественности миров и свободного движения атомов с наличием веса.
— Я думал об этом, — сказал Аристарх. — Предположи, что большие скопления атомов создают некие центры тяготения, как бы привязанные к ним. Тогда можно отказаться от понятия верха и низа, свойственного пространству. Не противоречит гелиоцентрическая система и образованию миров из вихрей частиц. Только вихрь должен быть сложным — большой вихрь, создавший Солнце, увлекает за собой малые вихри — зародыши будущих планет.
— Похоже, ты готов на всё, лишь бы отстоять шарообразность Земли, — поморщился Эпикур, — эту сказку орфиков, подхваченную пифагорейцами и от них перешедшую к Платону и Аристотелю, а теперь ещё и к стоикам.
— Да, — согласился Аристарх. — Всё началось с мифа, но, случайно или нет, миф оказался правдивым. Берегись, Эпикур, далёкие путешествия мореходов дают всё больше доказательств того, что мы живём на шаре. Ещё Геродот писал о плаванье египтян далеко на юг, в те места, где солнце ушло с южной части неба и стало двигаться по северной. Геродот посчитал это фантазией, а Евдокс объяснил тем, что египтяне пересекали экватор. Пойми, один такой поход просвещённых мореплавателей до основания разрушит твою систему Мира и, может быть, многих оттолкнёт от тебя. Неужели нам не стоит, пока не поздно, поискать пути согласования наших идей?
— Я не считаю шарообразность Земли доказанным фактом, — упрямо ответил философ.
— Жаль, что ты так думаешь, — сказал Аристарх с горечью. — Нехорошие вещи происходят с наукой. Все заняты проблемами морали, ораторским искусством, литературой, а природа, которая ещё не так давно пристально изучалась, перестала быть интересной. Наука должна была бы слиться с философией, поддержать её и сама найти в ней опору. А у нас... Я принёс тебе доказательства твоей правоты, найденные путём наблюдений и расчётов, а ты отталкиваешь меня! Сегодня утром я говорил с Зеноном, хотя после книги Клеанфа было трудно рассчитывать на его внимание. Но поскольку я приехал сюда, чтобы хоть кого-нибудь склонить на свою сторону, не стоило исключать и этот шанс. Зенону я хотел подсказать мысль об отождествлении Гестии с Солнцем и переходу к системе Филолая. Но этот пифагореец заявил, что такая система недостаточно для него красива!