Он подвёл Эпикура к «Мальчику, несущему кувшин» и «Борцу». Это были скромные бытовые картины, которые неожиданно выигрывали в сравнении с пышными героическими сценами.
— А знаешь, чем знаменит этот Гермес Пропилейский? — Менандр указал на небольшую статую.
— Откуда мне знать? — пожал плечами Эпикур.
— Вообще-то ничем, кроме имени автора. Его вытесал Сократ. Но говорят, работа ваятеля показалась ему слишком утомительной, и он решил посвятить себя разговорам. Кстати, знаешь, что мне пришло в голову? Я ведь учусь в Ликее, может быть, присоединишься?
— К сожалению, — ответил Эпикур, — на Аристотеля у меня нет денег. Зато я имею письмо от самосца Памфила к Ксенократу.
— Значит, Академия? Ну что ж, это тоже почтенная школа. Правда, рассказывают, что Платон как-то сказал по поводу Ксенократа и Аристотеля: «Какого осла мне приходится вскармливать против какого коня!» И действительно, Аристотель от него ускакал, а Ксенократ продолжает тянуть телегу Академии.
Они вышли на просторную площадь Акрополя, вознесённую над миром. Здесь тоже было не слишком людно. Между храмами и массой скульптур, стоявших вдоль дорожек, прохаживались жрецы в длинных, до земли, одеждах и одинокие горожане. Прямо перед друзьями высился задний портик Парфенона, темно-красный с белыми фигурами барельефов, левее его стояла знаменитая статуя Афины в сверкающем золотом шлеме и с золотым наконечником копья. За статуей виднелся самый древний на Акрополе храм — Эрехтейон.
Эпикур ощущал святость этого места, но не мог настроить себя на нужный лад. Гордая богиня — покровительница города и давно распавшейся морской державы поразила его своей величиной, но не вызвала восхищения. Он решил, что в следующий раз поднимется сюда без провожатых, с готовностью думать и чувствовать, и со спокойной совестью покорился воле темпераментного приятеля. Менандр тащил Эпикура от одной скульптуры к другой, рассказывал истории, связанные с ними, называл имена скульпторов, говорил об особенностях сюжетов.
Вот прекрасная бронзовая львица, поставленная в память Лэне — подруги тираноубийцы Аристогитона, которую замучил брат убитого Гиппарха, Гиппий. Рядом статуя Афродиты работы Каламида, Персей, сделанный Мироном, и мальчик с кувшином — работа его сына Ликия. Они прошли мимо огромного «Деревянного троянского коня», отлитого из бронзы. Дверь в его брюхе была приоткрыта, и оттуда выглядывали сыновья Тесея — Менефей и Тевкр. Недалеко от «Коня» мальчик Геракл душил змей, заползших в его постель...
Они долго ходили по Акрополю, вошли в Эрехтейон, где помещались святилища Эрехтония, Афины и Посейдона. По преданию, на этом месте боги отстаивали своё право быть покровителями Афин. Посейдон тогда ударом трезубца создал солёный источник, а Афина — росток оливы, и царь Кекроп решил спор в её пользу. Менандр привёл Эпикура к священной оливе, которая считалась матерью всех оливковых деревьев Аттики, показал колодец с солёной водой и пещеру, где жила священная змея — ведь Кекроп и Эрехтоний были наполовину змеями...
Диоген
— Знаешь что, — неожиданно предложил Менандр, — пойдём на Агору, и я покажу тебе самое интересное — Диогена.
Они отправились вниз. Впереди, за лощиной, лежала врезанная в склон полукруглая площадь Собраний — Пникс. Справа, закрывая Агору, поднимался холм Ареса с храмом Афины Ареи (искупительницы), возле которого заседал главный суд Афин — Ареопаг.
Менандр болтал без умолку:
— Послушай, какое напутствие я сейчас тебе дам! — Он помолчал, вспоминая, и прочёл нараспев:
Угадай, откуда это?
— Понятия не имею, — сознался Эпикур.
— Представь себе, из «Облаков» Аристофана. Подумать только, как судьба посмеялась над ним! Ведь слова эти в комедии говорит Правда, призывая юношу бросить Сократа и вместо занятий гулять по лесу. Мог ли поэт предположить, что именно там появится школа самого знаменитого из Сократовых учеников?
— Я почти не знаю Аристофана, у Памфила его не было.