В назначенный день Эпикур отправился в Пирей и без труда разыскал дом жреца Деметры, у которого остановился Памфил. Погода была прохладная, философ сидел во дворе, закутав ноги, и грелся на солнце. Лицо его было усталым, глаза воспалены.
— Хорошо, что ты пришёл! — обрадовался Памфил. — Завтра я отплываю назад. Присядь рядом, поговорим на прощанье.
Эпикур рассказал Памфилу свои новости, стараясь развлечь, но тот слушал плохо.
— Знаешь, — сказал он, когда Эпикур замолчал, — я так устал от этих элевсиний! И всё горе в том, что мне не удалось прикоснуться к богине. Или она отвергла меня? Я ждал, что после таинств придёт покой, но этого не случилось. Я остался таким же, каким был, со всеми своими сомнениями и страхами. — Он сжал Эпикуру запястье и продолжал с болью в голосе: — Понимаешь, я боюсь неизбежного. Боюсь спать, чтобы оно не застало меня во сне, боюсь входить в дом, чтобы не рухнуло на голову, я только и делаю, что жду его и каждый миг замираю от страха...
У Эпикура сжалось сердце.
— Памфил, твоя душа чиста, боги примут её, — проговорил он.
— Прости меня, — вздохнул философ. — Это был миг слабости.
Они помолчали. Слуга принёс столик с угощениями. Поставив его перед Памфилом, он пригубил килики с питьём и съел понемногу из каждой тарелки.
Эпикур понял, что Памфил опасается отравы, но не показал виду. Между тем философ сам стал рассуждать об отравителях:
— Ты слышал о Парисатиде, матери Артаксеркса и Кира Младшего? Страшная женщина. Она не смирилась с тем, что после смерти Дария царство получил старший сын, и, говорят, сама склонила Кира к мятежу. Когда Кир погиб в бою, она стала жестоко мстить каждому, кто был причастен к его смерти, за исключением разве что Артаксеркса.
Так вот Парисатида ненавидела жену Артаксеркса Статиру и много лет пыталась её погубить. По ритуалу вдова Дария обедала вместе с сыном и невесткой. Боясь, что одна из них отравит другую, женщины всегда ели одинаковые блюда с общей тарелки. Но Парисатида перехитрила соперницу. Она приготовила нож, намазанный ядом с одной стороны, разрезала им жареную птицу и одну половину стала есть сама, а другую дала Статире! И та умерла, к огорчению царя и радости его матери. Это было на моей памяти, лет шестьдесят назад.
Ты удивляешься, что мои блюда пробуют? Лик сам предложил мне это, когда заметил мою тревогу. Я благодарен ему, но, мой мальчик, — добавил он, прикрыв глаза, — боюсь, что только неизбежное сможет избавить меня от страха перед неизбежным.
Цена гармонии
Конец месяца был дождливым. Эпикур аккуратно ходил в Академию. Визит к Софану откладывался из-за того, что Тимократ ненадолго уехал в Мегару. Несколько вечеров Эпикур провёл у Менандра. Между прочим, тот сообщил, что, по слухам, Антипатр решил отомстить Демосфену за «Антигону» и заплатил Филемону десять талантов за антидемосфеновскую комедию, которую должны ставить через месяц на Больших Дионисиях.
В Академии Ксенократ закончил беседы о «Тимее» и раздал слушателям задания для самостоятельных трудов. Заметив неприязнь Эпикура к математике, он велел ему рассчитать относительные расстояния от центра мира до светил и ознакомиться с книгой Евдокса Книдского «О скоростях». По словам Ксенократа, Евдокс — знаменитый геометр, астроном, географ и врач, который был дружен с Платоном, единственный решил поставленную философом задачу — описать движения светил в виде суммы равномерных вращений и тем подтвердил платоновскую систему мира.
Эпикур расположился на скамье под навесом книгохранилища, положил рядом вощёные дощечки для записей и углубился в «Тимея», стараясь выловить из запутанной речи Платона сведения, нужные для расчётов:
«Всю поверхность сферы космоса устроитель вывел совершенно ровной и притом по различным соображениям. Так, космос не имел никакой потребности ни в глазах, ни в слухе, ибо вне его не осталось ничего такого, что можно было бы видеть или слышать. Далее, его не окружал воздух, который надо было бы вдыхать. Равным образом ему не было нужды в каком-либо органе, посредством которого он принимал бы пищу или извергал обратно уже переваренную; ничто не выходило за его пределы и не входило в него откуда бы то ни было, ибо входить было нечему. Тело космоса было искусно устроено так, чтобы получать пищу от своего собственного тления, осуществляя все свои действия и состояния в себе самом и через себя самого. Что касается рук, то не было никакой надобности что-то брать или против кого-то обороняться, и потому построивший счёл лишним прилаживать их к телу, равно как и ноги или другое устройство для хождения...»