— Как хотите, — покачал головой Эпикур, — Я вам не помощник.
— Я думал, ты с радостью... — сказал Софан. — А ты прямо как Менандр. Может, трусишь? Ладно. Дело нешуточное, так сразу решаться тоже не стоит. Подумай. И конечно, не труби, мало ли что.
— Можешь забыть, — успокоил его Эпикур. — Считай — разговора не было.
Разочарованный Софан отхлебнул неразбавленного вина и предложил сыграть. Тимократ согласился, Эпикур сказал, что пойдёт. Софан проводил его до дверей и выпустил наружу.
— Заходи, — сказал он на прощанье. — Появятся деньги — приноси, не прогадаешь.
Эпикур вышел на дорогу и пошёл к Академии. Резкий прохладный ветер бил ему в лицо. Небо казалось пёстрым от белых с густыми тенями облаков и ярко-синих просветов.
Юноша был смущён и расстроен. Встреча с Софаном глубоко задела его. Не так он представлял себе свидание с другом. Вместо теплоты Эпикур встретил едва ли не полное безразличие, которое, наверно, было бы полным, не подвернись эта дурацкая затея с заговором. И не только по отношению к себе. Похоже, Софан не бедствовал, но даже не вспомнил своего деда. Конечно, стоит ли помогать одному бедному старику, если ты собираешься дать счастье целому народу?
Беседа о «Государстве» оставила ещё более тяжёлое чувство. Она заставила Эпикура по-новому взглянуть на эту идею Платона и внутренне содрогнуться. До сегодняшнего дня он был восторженным поклонником платоновского идеального общества, но первая же попытка, хотя бы мысленно осуществить его осветила рассуждения философа с неожиданной стороны. Софан был прав — основа идеального государства лежала на соединении справедливости и порядка. Но оказалось, желание установить порядок с помощью сословия, вводящего его силой, тут же лишает общество справедливости. Вместо идеала возникает государство, основанное на лжи и принуждении. Но самым страшным было то, что в жертву своему общественному идеалу Платон принёс моральные ценности членов общества!
Не дойдя до Академии, её ученик сошёл с дороги и углубился в рощу. Ноги сразу промокли, но Эпикур не обратил на это внимания, он смотрел на ветки тополей, окутанных зеленью только что родившейся листвы, и свежую траву, пробившую шелуху прошлогоднего мусора. Вовсю заливались птицы, с разных сторон неслось щёлканье соловьёв, не желавших дожидаться ночи. Чувствуя, как на его лице появляется глупая улыбка, Эпикур вышел к Кефису, бежавшему среди валунов между обрывистыми берегами. Журчание воды, блеск мокрых, выглаженных струями камней, юная зелень и песни птиц заставили Эпикура застыть от ощущения несравненной красоты этого мгновения. Сейчас он любил всё вокруг, каждый камень в реке, обкатанный или шершавый, каждое дерево, стройное, скрюченное или поломанное, беспорядочные кучи валежника и слякоть под ногами. Он понял своё чувство как прикосновение богини, так же, как и он, заглянувшей в священную рощу, чтобы ощутить радость ранней весны. Значит, вот кому он улыбался! Может быть, не надо искать в окружающих вещах высшей красоты и гармонии, если каждая из них восхищает сама по себе? Разве можно найти что-нибудь совершеннее соловьиной песни, бегущей воды и распускающихся фиалок?
Невидимая собеседница согласилась с ним. Эпикур опустился на поваленный ствол, закрыл глаза и с наслаждением подставил лицо непостоянному из-за набегающих облаков солнцу. Как же Платон мог принести в жертву порядку правду, а в жертву гармонии — саму жизнь?
Тимократ
Вечером Эпикур зашёл к Менандру и застал у него Тимократа. Друзья болтали, развалившись на сдвинутых ложах. Было ясно, что они уже обсудили утреннюю беседу, потому что Менандр встретил его словами:
— Молодец, что выплюнул приманку этого скирского удильщика!
Когда Эпикур пододвинул своё клине и устроился на нём, подложив под локоть подушку, Менандр продолжил прерванный появлением нового гостя разговор:
— Я утверждаю, что Платон в конце жизни просто рехнулся! Судите сами, кто в здравом уме стал бы требовать, чтобы из поэзии вынули все места, где герои проявляют чувства?
— Смотря какие чувства, — запротестовал Тимократ. — Платон говорит только о недостойных человека.
— То есть о горе, сомнениях, жалости, страхе... Короче, о чувствах, которые отличают живого человека от не существующего в природе идеального гражданина. Согласись, Платон хотел бы от всего искусства оставить одну военную музыку!
— Пусть так, — сказал Тимократ. — Но, по-моему, это не такая уж большая плата на всеобщее счастье.