Тимократа не было в городе, Эпикур отправился туда вместе с Менандром. Они поднялись по лестнице вдоль крутого, заросшего колючками склона и оказались на небольшой площади, уставленной рядами скамеек. Площадь упиралась в срезанную часть холма, к этой скальной стене было пристроено широкое каменное возвышение для ораторов — знаменитая бэма.
Друзья пришли на Пникс заранее, но там уже было полно народа. Граждане сидели на скамьях и возбуждённо обсуждали, как следует поступить в сложившихся обстоятельствах. Эпикур и Менандр присоединились к кучке любопытных метеков, не имевших гражданских прав и стоявших позади скамеек.
Наконец на бэме появились девять проэдров — членов Совета, назначаемых по жребию для ведения Собрания. Их председатель велел протянуть верёвку и приступить к жертвоприношению. Служители верёвкой отгородили сидящих граждан от входа. Опоздавшие были вынуждены садиться позади неё и лишались платы за участие. Сегодня таких было мало. После принесения жертвы и короткой молитвы на площадке бэмы глава пританов — членов дежурной секции Совета — передал проэдрам таблички с перечнем вопросов, подлежащих обсуждению. Эпикур с интересом наблюдал за сложной процедурой ведения Собрания, сложившейся за многие десятилетия существования афинской демократии. Вести Экклесию полагалось независимым гражданам, а не тем, которые готовили к обсуждению вопросы.
Сегодня вопрос был один, известный всем. Председатель объявил, что перед афинским народом желает выступить чрезвычайный посол дружественной Македонии.
На бэму решительным шагом поднялся массивный безбородый македонянин и потребовал немедленной выдачи Гарпала. Он сказал, что афинянам прекрасно известно преступление бывшего казначея, что укрывательство преступника есть также преступление и что он никому бы не посоветовал ссориться с Александром.
Поэтому афиняне должны лишить Гарпала гражданских прав и передать его воинам, сопровождающим посольство.
Посланник умолк. Председатель обвёл глазами притихшее Собрание и провозгласил традиционное:
— Кто желает говорить?
Вышел быстрый живой человечек, как положено оратору, надел на голову венок и закричал:
— Что же это, афинские граждане?
— Филокл, лучший друг Гипперида, — объяснил Менандр.
— Кто хозяин в нашем городе, — продолжал оратор, — мы или Александр? Нам приказывают лишить права убежища почётного гражданина Афин, который два года назад спас нас от голода. Трудно получить афинское гражданство не по рождению, но человек, о котором я говорю, заслужил его, показав, что он настоящий друг. Что же мы будем выдавать его каким-то людям только оттого, что он поссорился с Александром? С нами он не ссорился, он гражданин нашего города и пусть живёт здесь сколько пожелает, а македонских послов я предлагаю выгнать, чтобы им было неповадно трогать афинских граждан!
Речь вызвала одобрение собравшихся. Македонянин стоял на возвышении с потемневшим от злобы лицом. Он что-то негромко проговорил проэдру, и тот, обратясь к Собранию, сказал, что хотел бы слышать мнение Демада.
— Да, да, — послышались голоса. — Пусть скажет тот, у кого кубок!
— Какой кубок? — спросил Эпикур.
— Ты что, не знаешь? — удивился стоявший рядом горожанин. — Гарпал подарил Демаду драгоценный кубок с золотыми монетами.
К возвышению подошёл Демад, увалень с простоватым круглым лицом. Горло его было завязано. Он поднялся на несколько ступенек и с лестницы стал показывать знаками, что простудился, потерял голос и, несмотря на горячее желание, выступить не сможет. Его шутовская пантомима не вызвала смеха, Собрание засмеялось, только когда кто-то крикнул, что болезнь Демада зовётся золотой лихорадкой.
— Слушай, кого я заметил! — вдруг оживился Менандр. — Клянусь Дионисом, с краю у самой стенки сидит Гипперид. Пошли поближе.
Он потащил Эпикура по правой стороне полукруга, Туда, где, окружённый приверженцами, сидел Гипперид, худой, остроносый, с узкой бородкой и иронически сложенными губами. С нового места и стали слышны разговоры сторонников восстания.
— Пора, — сказал Гипперид.
— Голосовать! — закричали сразу несколько человек.
Крик подхватили в разных местах площади. Председатель жестом установил тишину и попросил тех, кто согласен лишить Гарпала афинского гражданства, поднять руки.