— Можно и не связывать библиотеку со школами, — возразил Деметрий.
— Прекрасная мысль, — засмеялся Гимерий. — В Афинах учреждается должность главного философа, на которую назначают по жребию!
— Ты зря смеёшься, Гимерий, — сказал Демосфен. — Предположение Деметрия заманчиво. Большая государственная библиотека, общеэллинское книгохранилище, — храм мудрости! Такое заведение прославило бы город и привлекло к нам лучших людей. К сожалению, сейчас с нашими доходами такую библиотеку мы не сможем ни собрать, ни поддерживать, даже если бы удалось убедить народ в её полезности.
Разговор коснулся недавних событий, и Феофраст сказал, что не ожидал от Александра, которого считал образованным человеком, такого варварского понятия о богах. Заспорили: верит ли сам царь в свою божественность или просто хочет распространить восточные обычаи обожествления монархов на Элладу?
— Знаешь, Демосфен, а мой друг Эпикур, которого я привёл, считает богов Аристотеля лишними довесками к его системе, — неожиданно заявил Менандр.
— Ещё один кусатель Аристотеля? — усмехнулся Демосфен, — Что же привело тебя к таким мыслям, если только Менандр не возвёл на тебя напраслину?
Эпикур метнул гневный взгляд в сторону Менандра и повернулся к оратору:
— Я говорил, что божественность светил у Аристотеля не совсем оправдана. Этому противоречит само постоянство их движений. Неужели нужен божественный разум, чтобы без конца повторять одно и то же? Может быть, он ввёл богов отчасти просто для приличия?
Феофраст наклонил голову:
— Твоё соображение не лишено остроумия, но, конечно, ты понял Аристотеля не до конца. Если придать сферам светил естественные вращения, возникнут трудности с передачей принудительных движений от перводвигателя к вещам подлунного мира. Кроме того, устранение божества превратило бы мир в бездушную машину. Учение Аристотеля, мой друг, это панцирь, его надо либо носить, либо сбросить целиком.
— Однако наш юный друг не одинок, — сказал Демосфен. — Иерофант тоже не пожелал разбираться в тонкостях физики и считает Аристотеля безбожником, хотя по понятным причинам не решается тронуть.
— Если даже сомневаешься в существовании богов, — вставил Гимерий, — лучше всё же почитать их, потому что они — единственная опора нравственности.
— Истины ради замечу, — отозвался Демосфен, — что ты подменяешь вопрос о существовании богов вопросом о пользе веры. Но вот интересно, — обернулся он к Эпикуру, — что по этому поводу думает молодёжь?
— Боги... — начал Эпикур, — они, конечно, есть, но не такие, каких описывает Гомер. Мне больше по душе мнение Эмпедокла о божестве, которое нечеловекоподобно, невидимо, неслышимо и неощутимо.
— Милый мой, — воскликнул Деметрий, — но ты лишил богов всех признаков существования! Может быть, оставишь хоть какой-нибудь без приставки «не»?
— Мне кажется, — Эпикур запнулся, выбирая подходящее слово, — что главным свойством богов является... сочувствие. Им нравится разделять с нами радость... Они прекрасны... бескорыстны... Они... мне трудно объяснить это словами.
— Интересные воззрения, — сказал Демосфен, — хотя, боюсь, Евримидонт их тоже не одобрит. С такими я ещё не встречался. Скажи, к какой школе ты принадлежишь?
— У меня своя школа, искателей счастья, — беспечно проговорил Менандр, вызвав всеобщий смех.
— Извините его, — попросил Эпикур, — он не нарочно. Пока, Демосфен, я обхожусь без школы. Что касается поисков счастья, то самый счастливый человек, какого я знаю, — это Диоген.
— Мой друг, — покачал головой Демосфен, — я понимаю твоё восхищение великим синопцем, но, по-моему, не стоит делать его образцом для подражания. Подумай, если все пойдут по его стопам, кто станет строить прекрасные здания, писать картины, устраивать спектакли? Ты думаешь, зря цари Македонии издавна приглашали к себе афинских мудрецов и поэтов? Думаешь, из прихоти Филипп сделал аттическое наречие официальным языком своего двора? Без этого, я думаю, ни он, ни Александр не добились бы таких успехов. Если за Диогеном двинутся всё, что останется от нашей славы, привлекающей в Афины тысячи людей? Можно не верить тому, что Аттика подарила миру земледелие, но не подлежит сомнению, что Афины дали Элладе первый образец государства с писаными законами. Неужели это ничего не стоит? Неужели наш путь пройден зря и нам следует превратиться в жалкую толпу полузверей, забывших, что такое искусство и образованность?
Праздники по поводу обожествления Александра подошли к концу в начале гамелиона, незадолго до восемнадцатилетия Эпикура. Едва они закончились, Ареопаг неожиданно объявил о завершении расследования по поводу пропавших денег Гарпала. Оно было начато полгода назад по предложению Демосфена, но шло так вяло, что о нём успели забыть. В быстром окончании дела видели нажим Антипатра, тем более что среди десяти обвиняемых, к изумлению афинян, оказались Демосфен и Филокл, тот самый стратег, который в своё время не впустил флот Гарпала в Пирей.