— Что же ты молчишь? Ну, скажи, как ты любишь?
— Так сильно, что нет слов.
— Тогда раздели со мной трапезу.
Они сели рядом, касаясь плечами. Филоктимона гладила Эпикура по волосам, он робко обнимал её за талию. Она угощала, он не мог есть.
— Ну ладно, давай тогда хоть немного выпьем.
— Из одной чаши, — попросил он.
Филоктимона набрала черпачком несмешанного вина и наполнила чашку. Они выпили, несколько раз передавая её друг другу. Потом Филоктимона встала и потянула Эпикура за собой.
— До свидания, стол, — сказал она. — Мы ещё к тебе вернёмся.
Они действительно несколько раз возвращались к столу, при свете слабой лампы садились обнявшись и ели, он правой рукой, она — левой.
— Любимый мой проводник, — шептала Филоктимона, — знаешь, когда я полюбила тебя больше жизни? Когда ты сказал, что чувствуешь радость, и я поняла, что первая у тебя. А потом — правда, глупо? — покраснела от стыда. Скажи, а ты что любишь во мне больше всего?
— Тебя. Тебя всю.
— А всё-таки?
— Взгляд, голос, улыбку...
— Вот видишь! А они: один — губы, другой — плечи, третий ещё что-нибудь...
— Не надо о других.
— Хорошо, не буду. Знаешь, мне так хорошо с тобой, словно я рождена специально для тебя.
— А я — для тебя. Помнишь, у Платона в «Пире» речь Аристофана?
— Не помню, не читала.
— Я тебе принесу. Так вот, он выдумал, что людские пары были когда-то едиными существами — андрогинами, двухголовыми, четверорукими и четвероногими. А потом Зевс их разрезал, и с тех пор каждый ищет свою половинку...
— Я свою нашла, — сказала Филоктимона.
Дома Эпикура ждал Мис. Он хотел подать завтрак, но юноша сказал, что поел и зашёл переодеться перед службой. Когда он нашёл среди книг «Пир» Платона, сбросил нарядный гиматий и облачился в грубую хламиду, Мис встал в дверях и как бы невзначай спросил:
— Сколько она с тебя взяла?
— Нисколько.
— Так не бывает. Давай присядем и немного поговорим. Всё-таки я отвечаю за тебя перед Неоклом.
Они сели за стол друг против друга.
— По закону, — начал Мис, — гетера не имеет права брать за свидание больше драхмы. Но таких цен давно нет. Последняя пирейская девка берёт полторы, а наши не меньше трёх и до... бесконечности. И то, что... не взяла, очень плохо. Назовёшь её, или не хочется?
Эпикур решил не затягивать неприятный разговор. Всё равно деньгами ведал Мис, и рано или поздно объяснения было не миновать. Поэтому он назвал заветное имя.
— Филоктимона? — изумился Мис. — Да ведь она входит в первую пятёрку. Учти, нам с тобой её не прокормить.
Эпикур тяжело вздохнул:
— Слушай, Мис, зачем эти разговоры?
— Хорошо, — согласился Мис, — оставим твою избранницу в покое. Но разреши дать тебе отчёт в нашем финансовом положении. Ты получаешь, как эфеб, три обола в день, я у Тихона — две драхмы. Это идёт на жизнь. Есть ещё небольшие накопления, всего четыре мины. Их, если она будет брать по десять драхм, хватит тебе на полтора месяца. Но я хотел использовать их иначе. Через полгода тебе будет двадцать. Тогда у нас появится возможность начать собственное дело. Я думал основать в союзе с Тихоном скрипторий. Сперва небольшой, с тремя переписчиками, включая меня, потом постепенно расширяться. Переписывали бы книги для школы — Гомера, Гесиода, образцовые речи ораторов и, конечно, новые сочинения. Расширили бы платную библиотеку Тихона. Я посчитал, если дело пойдёт, через два-три года ты будешь иметь ежегодно один-два таланта прибыли! Купим дом, заживём как люди. Может быть, и Хайредем приедет сюда учиться... Но для начала надо хоть что-то иметь.
Эпикур молча слушал.
— Это всё, — сказал Мис. — Деньги на прежнем месте, бери сколько вздумаешь. И ещё. Если переедешь к ней, разреши мне сохранить за нами это жильё.
— Тогда послушай и меня, — нахмурился Эпикур. — Ни с кем не обсуждай моих дел, тем более не пытайся в них вмешиваться.
— По-моему, я не давал тебе повода для таких подозрений, — обиделся Мис.
— И правильно делал.
Эпикур застегнул на плече пряжку и, не прощаясь, вышел.
Он совершенно не желал думать о будущем, слова Миса пролетели мимо его ушей. У него была более важная забота — перетерпеть несколько часов, оставшихся до обеда. Финансовые подсчёты, за точность которых трудно было поручиться, помогли скоротать время.
Выйдя после службы из Булевтерия, юноша тут же на Агоре купил для Филоктимоны головную повязку, красную, с нашитыми серебряными цветочками, и отправился в Коллиту.