Ближе к вечеру, шатаясь от усталости, набрели на лесное озерцо. Место было укромное, и они скинули с себя одежду и искупались в нагревшейся за день воде, смыли пот и грязь, а потом решили тут же и заночевать.
Костер зажигать не стали, побоялись. Поели всухомятку, улеглись на земле, подстелив кое-что из прихваченной одежды. Сон не принес облегчения
– обоим снились кошмары, и они время от времени просыпались и с испугом таращились в темноту.
Утром вышли на дорогу, и вскоре догнали небольшую группу людей, потерянно бредущих неизвестно куда. Приняли их без особой радости, но и гнать не стали. Люди собрались разные. Было три семьи с детьми, несколько одиноких мужчин и женщин разного возраста, пожилой, опирающийся на палку старик с орденскими планками на пиджаке, и, наконец, молоденький солдатик Слава, дезертировавший из развалившейся части и теперь, благодаря прихваченному автомату, исполнявший роль главного защитника.
Шли молча и медленно, подстраиваясь под старика и детей. Днем их нагнал десяток разухабистых парней на мотоциклах, притормозил в полусотне метров впереди, но разглядев автомат, решили не связываться.
Вскоре после этого остановились отдохнуть. Дети хотели есть, но продуктов у них практически не осталось, и Николай, после недолгого колебания, отдал все свои продукты в общий котел.
– Довели страну, демократы проклятые. Сталина на вас нет, уж он бы не допустил, – сокрушался ветеран, которого звали Захар Семенович. – При нем бы не побегали, – добавил он, кивнув на солдата.
– А я-то здесь причем? – удивился Слава. – У нас вся часть разбежалась. Вместе с офицерами. Сначал три дня еду не привозили, а когда склады с сухим пайком вскрыли, так там одни крысы и остались. Подчистую разворовали, и давно – все уже пылью покрылось. Вот мы и рванули по домам.
– Вот я и говорю, Сталин бы такого не допустил, – вновь закивал Захар Семенович.
– Ты, дед, лучше бы помалкивал. Из-за него-то все и началось, – осадила ветерана пожилая женщина. – Умных всех поубивал, одни дураки и остались.
– Да причем тут Сталин? – брякнул ее муж. – Революцию не надо было делать. Ленин во всем и виноват.
– Ты Ленина не трожь! – вскипел Захар Семенович. – На святого человека на замахивайся! Мне с тобой и сидеть-то рядом противно.
– Вот и топай дальше один, – вяло посоветовал мужчина. – Ленинским курсом. Жаль, красного знамени не прихватили.
– И уйду, – набычился Захар Семенович, но, конечно же, никуда не ушел и заковылял дальше со всеми.
Шли молча, слишком были подавлены для разговоров. Скоро кончилась вода. Неподалеку блеснула речушка, но никакая жажда не заставила бы их напиться этой мутной вонючей воды. К вечеру опять стал донимать голод, и Николай с тоской подумал, что им с Мариной еды хватило бы на несколько дней.
Солнце уже садилось, когда справа замаячила деревня. На вид она была целой, неразграбленной, и все даже недоверчиво переглянулись – неужели такие еще остались?
– Может, зайдем? – предложила темноволосая девушка, имени которой Николай так и не узнал за весь день.
– На разведку бы кого послать, – сказал один из мужчин и обвел всех взглядом, словно выискивая добровольцев. – Мало ли что…
– Не бывать такому, чтобы я на своей земле в разведку ходил, – в сердцах произнес Захар Семенович.
– А что, на войне не приходилось. Как-никак, до Волги отступали…
– Нет. Меня в сорок четвертом призвали, – признался Захар Семенович.
– Зато всю Пруссию прошел. Кенигсберг брал.
Но тут заплакали голодные дети, и их слезы сами собой решили спор. Вся группа зашагала к деревне, безмолвной, словно покинутой подобно сотням других.
«Неужели так везде, – с мучительным недоумением подумал Николай. – Голод, кровь, хаос. Даже армии уже нет». Чей-то голос оборвал его мысли.