Солнце начало снижаться, и свет из белого превратился в густо-жёлтый. Тени на палубе удлинились. Жара не спадала.
Лика заснула на диванчике в рубке, свернувшись калачиком. Её лицо во сне расслабилось и стало моложе, и я заметил россыпь веснушек на переносице, которых раньше не видел под слоем косметики. Кристина сидела рядом и смотрела в стену.
Артур дежурил на палубе. Он менялся со мной каждые полчаса. Мы почти не разговаривали. Говорить оказалось не о чем. Всё существенное сказано. Остальное, вина, страх, вопрос «почему мы», всё это можно обсудить на берегу. Если доберёмся.
Около восьми вечера, когда солнце висело над западным хребтом рыжим расплющенным шаром, я услышал новый звук. Тихий, ритмичный, как если бы кто-то скрёб ногтями по дереву. Он шёл снизу, из-под днища. Я прижал ухо к палубе и слушал. Скрежет. Лёгкий. Непрерывный. Миллионы крошечных жвал работали по стеклопластику.
Я выпрямился. Проверил инвертор. Напряжение на анодах стабильное. Электрическое поле должно отталкивать рачков. Но звук не прекращался. Возможно, приманка вытянула часть роя, но остальные адаптировались к полю. Или нашли участки корпуса, до которых поле не дотягивалось.
Я спустился в машинное отделение с фонарём. Посветил на обшивку изнутри. В нескольких местах стеклопластик выглядел иначе, тоньше, с белёсыми пятнами, как если бы поверхность размягчилась. Я с осторожностью потрогал одно пятно. Палец вошёл в материал, как в мокрый картон.
Они проедали корпус. Не быстро. Стеклопластик, в отличие от органики, не растворялся за секунды. Но связующие смолы, на основе сложных эфиров, теоретически уязвимые к липазам в агрессивной среде, поддавались. Медленно, слой за слоем. Стекловолоконная арматура останется, но без связующего она превратится в рыхлую мочалку, которая пропустит воду.
Я поднялся наверх. Артур стоял у борта и курил. Руки не дрожали. Сигарета, видимо, помогала.
— Они грызут корпус, — проговорил я.
Товарищ затянулся. Выпустил дым.
— Сколько у нас времени?
— Не знаю. Толщина обшивки, может, двадцать пять миллиметров. Если они проедят хотя бы пять миллиметров в час…
Я замолчал, потому что арифметика выходила скверная.
— Пять часов?
— Плюс-минус. Может, больше. Стекловолокно замедлит их.
Он выбросил сигарету за борт. Она зашипела, коснувшись воды, и я увидел, как вокруг окурка мгновенно сгустилось серое пятно. Фильтр исчез за полсекунды.
Артур отшатнулся.
— Ладно, — сплюнул он. — Что ещё можно сделать?
Я думал.
Парус. Мы говорили о парусе. Два нейлоновых тента, каждый примерно три на четыре метра. Если закрепить их на рейлингах и мачте радара, получится подобие кливера. Даже слабый ветер…
Вот только ветра не существовало. Но вечером на Байкале обычно начинаются термические ветра, стекающие с гор. Температурный градиент между нагретой сушей и холодной водой должен создать движение воздуха. Если повезёт, то ночью подует.
— Помоги мне натянуть тенты, — попросил я.
Мы работали вдвоём, привязывая тенты к рейлингам и растяжкам. Нейлон обвисал, как мокрое бельё. Артур крепил узлы молча, сосредоточенно. Узлы получались аккуратными, крепкими, с правильными петлями.
Когда мы закончили, солнце ушло за хребет, и небо из жёлтого стало лиловым. Вода потемнела, превратившись в чёрное зеркало, в котором отражались первые звёзды. Температура упала на пару градусов, но духота не ушла. Воздух казался вязким, как сироп.
Я проверил скорость. Один и четыре десятых узла. Батарея села на пятнадцать процентов. Мы прошли чуть больше трёх километров.
Ещё девять.
Около десяти вечера подул ветер. Слабый, неуверенный, с запахом хвои. Вечерний склоновый ветер, холодный, стекающий с хребта. На Байкале такое бывает после жаркого дня. Нейлоновые тенты чуть надулись, и я почувствовал, как катер слегка ускорился. GPS показал два и два десятых узла. Лучше. Не спасение, но надежда.
Я сидел в капитанском кресле и смотрел в темноту. Прожектор на носу я решил не включать. Свет привлечёт рой. Мы двигались вслепую, ориентируясь по картплоттеру и GPS. Радар работал, и на экране не виднелось ни одного судна в радиусе двадцати морских миль. Мы здесь были совершенно одни.