Где-то около полуночи я услышал другой звук. Влажный хлюп, как если бы кто-то сдавил мокрую губку. Он шёл из кормы. Я вышел из рубки с фонарём, прикрытым ладонью, чтобы свет сочился только тонким лучом.
На палубе у кормового рундука расплывалось тёмное пятно. Вода. Она просачивалась из-под крышки, тонкой струйкой, пропитывая деревянный настил. Я открыл крышку. Рундук, в котором хранились дайверские баллоны, наполнялся водой. Медленно, неуклонно, сантиметр за сантиметром. В стенке, на уровне ватерлинии, виднелось несколько мягких, белёсых пятен, сквозь которые сочилась озёрная вода. В луче фонаря она казалась прозрачной, но я знал, что в каждой капле живут тысячи организмов.
— Артур, — позвал я тихо.
Он спал на палубном диване, подложив спасательный жилет. Но сразу поднял голову мгновенно, будто и не спал.
— Что?
— Течь. На корме.
Он подошёл, посмотрел, и его кулаки сжались.
— Можно заткнуть?
— Временно. Но они проедят любую затычку, если она органическая.
Мы нашли в инструментальном ящике эпоксидный клей, двухкомпонентный, в тюбике. Я смешал компоненты на пластиковой крышке, стараясь не касаться дерева. Смола затвердевала за двенадцать минут на холоде, но вода ускоряла процесс. Я замазал пятна изнутри. Эпоксидка после застывания не содержит органики, так как это синтетический полимер, и я надеялся, что рой не сможет её растворить. Или хотя бы замедлится.
— Сколько ещё продержимся? — спросил Артур.
Я посмотрел на карту. Семь километров до берега. При текущей скорости, три-четыре часа.
— До утра. Если повезёт.
Он кивнул и сел на палубу, обхватив колени. Впервые за весь день он не выглядел злым. Просто уставшим. Бесконечно, смертельно уставшим.
— Макс, — проговорил он, не поднимая головы.
— Да?
— Я не должен был называть его Костяном. Он же… ему сорок три. Он рыбачил здесь с десяти лет. Отец рассказывал.
Я промолчал.
— И Лада. Она ведь мне бутерброды делала днём. С маслом и икрой. Я даже спасибо не сказал.
Его голос дрогнул на последнем слове, и он замолчал.
— Забей. Чего уж теперь. Сейчас нужно думать о другом.
Я сел рядом, прислонившись плечом к его плечу. Так мы сидели минут десять, пока он не встал и не ушёл в рубку проверять курс.
Ночь тянулась. Девчонки спали на диванчике. Ветер усилился к трём часам, и тенты натянулись, хлопая нейлоном. Скорость выросла до трёх узлов. Катер кренился на левый борт, и вода на палубе перетекала из стороны в сторону. Течь ускорялась. Эпоксидка держалась, но появились новые пятна, ближе к корме, там, где вибрация подруливающих устройств, видимо, привлекала рой.
Я каждые полчаса спускался в машинное и проверял обшивку. Стеклопластик размягчался. В одном месте, под правым двигателем, появилась трещина длиной в ладонь, через которую сочилась вода. Я замазал её. Рук не хватало.
Кристина спустилась ко мне около четырёх утра, позёвывая. Молча взяла тюбик с эпоксидкой и начала замазывать пятна, работая рядом со мной. Её руки не дрожали. Двигались точно, аккуратно, как у человека, привыкшего к маникюру, и теперь применяющего те же навыки к спасению жизни.
Некоторое время мы работали молча, и только звук наших дыханий да влажное чмоканье эпоксидки по размягчённому пластику нарушали тишину машинного отделения. Потом Кристина заговорила, не поднимая головы, не отрываясь от работы, негромко, будто продолжая какой-то внутренний разговор с самой собой.
— Знаешь, я ведь изначально не хотела ехать, — произнесла она, разглаживая смолу пальцем по белёсому пятну на обшивке.
— Почему?
— Страшно было. Не конкретно чего-то, а вообще. Знаешь такое чувство, когда просыпаешься утром и думаешь, зачем я вообще куда-то еду, зачем всё это, купальники, коктейли, чьи-то яхты. Как будто играешь в чужую жизнь. Примеряешь её, а она не по размеру.
Я промолчал, не зная, что ответить. Она замазала ещё одно пятно и продолжила.
— Мне мама всегда говорила, живи так, чтобы не было стыдно перед Богом. А я смеялась, думала, какой Бог, мам, двадцать первый век. А сейчас сижу тут, в трюме, замазываю дырки клеем, и думаю, может, она имела в виду не Бога конкретно, а что-то другое. Что есть вещи, которые больше нас. Которые нам не подчиняются. И нужно это уважать.
Она выпрямилась, убрала волосы с лица тыльной стороной запястья, оставив на виске полоску эпоксидки.