Артур выглядел другим. Не внешне, хотя осунулся и побледнел, а как-то изнутри. Глаза смотрели иначе. Он не шутил, не командовал, не щёлкал пальцами, а просто сидел, подперев подушку здоровой рукой, и слушал, как я рассказывал ему то, что узнал из новостей.
— Двадцать семь человек, — повторил он. — Двадцать девять, если считать Костяна и Ладу.
— Двадцать девять, — кивнул я.
Он помолчал, повернул голову к окну. За окном стояли тополя, и тополиный пух, поздний, июльский, плыл в неподвижном воздухе, как крошечные парашюты.
Кристину и Лику я увидел в больнице в тот же день, но чуть позже. Они пришли к Артуру вместе, принеся фрукты в пакете и бутылку сока. Лика была бледная, молчаливая и без обычного своего боевого макияжа. Она коротко обняла здоровую сторону Артура и села на стул у окна, подтянув колени к груди своим привычным жестом. Кристина задержалась в дверях, увидев меня, и чуть улыбнулась. Не той улыбкой, которой она улыбалась на катере, глянцевой, отрепетированной, а другой, какой-то настоящей. Она подошла ко мне.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — ответил я.
— Правда?
Я подумал.
— Да вроде. А ты как?
— Да тоже ничего. Вот, пришла проведать.
— Ну иди тогда, проведывай.
Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, но перед тем, как зайти в палату, внезапно шагнула ко мне, встав на носки и обняла.
— Спасибо тебе, Макс, что вытащил нас оттуда. Правда.
— Да, не за что, собственно, — пробормотал я чуть смущённо.
— Ты не подождёшь меня? Может, где-нибудь посидим вместе?
— Хорошо. Почему бы и нет.
Она улыбнулась, отстраняясь, хотя мне этого не хотелось.
— Я подожду в коридоре.
— Отлично. Тогда я скоро.
Я вышел из палаты и встал у окна в коридоре. Тополиный пух кружился за стеклом. Где-то внизу, на парковке, хлопнула дверца машины. Засмеялся ребёнок, залаяла собака. Обычные звуки обычного мира, который ничего не знал о том, что творилось двое суток назад посреди самого чистого озера на планете.
Природа иногда напоминает нам о себе. Не ласково, не деликатно, а резко, жёстко, без предупреждения, так, что потом долго не получается забыть. Мы привыкли считать себя хозяевами, вершиной пищевой цепи, венцом эволюции. Мы строим катера и спутниковые телефоны, пишем диссертации и снимаем «рилсы» для социальных сетей. А потом какой-то полуторамиллиметровый рачок, существо без мозга, без глаз, без единой мысли в прозрачном теле, показывает нам, что мы ошибались. Что хозяев нет. Есть только баланс, тонкий, хрупкий, непостижимо сложный, и когда он нарушается, последствия становятся непредсказуемыми.
Байкал существует двадцать пять миллионов лет. Мы, «Homo sapiens», от силы триста тысяч. Эпишура жила в этом озере задолго до нас и будет жить после. Она не злая и не добрая. Она просто есть. Часть системы, которую мы только начинаем понимать и которую, возможно, уже успели сломать.
Я стоял у окна и думал об этом, и тополиный пух садился на подоконник, лёгкий, невесомый, безобидный, как всё, что кажется безобидным до тех пор, пока не перестаёт им быть.