Катер шёл на крейсерских двадцати узлах, и берег постепенно отступал. Через час Листвянка пропала за кормой, и мир сузился до воды и неба. Байкал менял цвет, как будто перебирал оттенки в палитре, от зеленоватого у берега через сапфировый к какому-то нереальному, бездонному индиго, в который невозможно смотреть долго без головокружения. Я знал, что это эффект рассеивания света в сверхчистой воде. Малое количество взвешенных частиц означало, что короткие синие волны доминировали. Наука. Но знание не мешало красоте, а может, наоборот, делало её более идеальной.
Жара только усиливалась. Термометр на приборной панели рубки, мимо которой я прошёл, чтобы достать из сумки солнцезащитный крем, показывал тридцать четыре градуса в тени. Для Байкала это ненормально. Даже для аномального лета это перебор.
«Да уж, погодка. И никаких югов не надо».
Через два часа хода, изрядно приняв на грудь, Артур стянул с себя рубашку и остался в одних шортах. Девушки последовали примеру. Сначала Лика развязала лямку купальника на шее и, покрутив её на пальце, бросила на диван. Кристина посмотрела на неё, и чуть пьяно хихикнула и сделала то же самое. Я сидел метрах в трёх от них, и мне стоило усилий не повернуть голову. Я смотрел на воду, на отблески, на горизонт, на что угодно, но периферийное зрение подбрасывало мне приятные картинки. Плавная линия груди, потемневший от пота завиток волос, прилипший к шее, солнечный блик на ключице. Я чувствовал, как горят щёки и уши, и списывал это на солнце.
— Макс, ты как помидор, — заметила Лика, и обе довольно засмеялись.
— У меня кожа светлая, — буркнул я, и голос прозвучал суше, чем хотелось.
— Ну-ну, кожа у него…
Артур обнимал Кристину за талию и целовал в плечо. Или Лику. Они менялись местами, и я перестал следить.
Лада вышла из рубки, вытирая руки ветошью, и окинула палубу спокойным взглядом. На девушек в топлесе она не отреагировала никак. Видимо, привыкла ко всякому. Она просто принесла из камбуза поднос с нарезанными фруктами, различными бутербродами и бутылку воды, поставила на палубный столик и ушла обратно. Костян вёл катер, не оборачиваясь. Рубка мягко гудела кондиционером. А спустя несколько минут мы остановились.
Признаться, я даже не сразу это заметил. Шум двигателей стих, и наступила тишина, которую я ни разу не слышал на воде. Ни ветра. Ни плеска. Ни крика чаек. Только лёгкое потрескивание остывающего металла где-то в корме и звук капель, стекающих с кондиционера в море. Нет, не в море. В озеро. Хотя в такой момент, когда берегов не видно, разница казалась академической.
Костян вышел из рубки. Он вытер потный лоб тыльной стороной ладони. Лицо, обычно спокойное, как у человека, привыкшего к любым сюрпризам, теперь выражало что-то среднее между озадаченностью и настороженностью.
— Артур, подойди, — произнёс он негромко.
Мой приятель, расслабленный алкоголем и жарой, нехотя поднялся, отрываясь от двух красоток.
— Чего ещё?
— Движки перегреваются. Оба. Водяное охлаждение не тянет. Такое впечатление, что забортная вода не поступает в контур.
— И что это значит?
Костян потёр переносицу.
— Это значит, что водозаборники забиты чем-то. Мусор, водоросли, пакет. Бывает. Нужно нырнуть, глянуть.
— Ну так ныряй, — пожал плечами Артур с равнодушным видом и потянулся к бутылке. — Это ведь твоя работа, следить за исправностью.
Костян кивнул. Он вернулся в рубку и через минуту появился в плавках и с маской, сдвинутой на лоб. Лада подала ему ласты.
— Пять минут, — предупредил он её.
Лада утвердительно кивнула. Она стояла на кринолине, купальной платформе, откинутой с кормы на уровне воды. Ступени, ведущие вниз, заканчивались в тридцати сантиметрах от поверхности. Вода под ними выглядела абсолютно прозрачной. Я подошёл к корме и посмотрел вниз. И почувствовал то, что всегда чувствовал, когда смотрел в байкальскую глубину. Нет, не страх, а что-то вроде головокружения, ощущения разрыва между знанием и инстинктом. Знание говорило, что подо мной вода. Инстинкт говорил, что подо мной бездна, уходящая вниз на тысячу шестьсот метров прозрачного ничего.
Солнце проникало в воду метров на сорок, и я видел, как синева постепенно густеет, превращаясь в фиолетовый, а затем в черноту, в которой нет дна. Ни отражений. Ни теней. Только бесконечный, вертикальный коридор в ничто.