— Красиво, да?
Кристина встала рядом, и я почувствовал запах её кокосового крема для загара, смешанный с приятным парфюмом. Она успела надеть верх купальника обратно. Девушка чуть пьяно пошатнулась, ухватившись за мой локоть, чтобы удержать равновесие.
— Глубоко, — ответил я.
— Да уж, представляю.
— Это вряд ли. Там действительно глубоко.
Костян натянул маску, сел на край платформы и соскользнул в воду. Почти беззвучно. По поверхности разбежались ленивые круги.
Я наблюдал сверху. Его тело, бронзовое от загара, двигалось под водой с ясностью, от которой делалось не по себе. Каждое движение, каждый пузырёк воздуха, каждая складка на плавках, всё видно, как в аквариуме. Он нырнул под корму, к решёткам водозаборников, и на несколько секунд пропал из виду за изгибом корпуса.
Лада стояла на платформе, придерживаясь за поручень. Она смотрела вниз, ожидая.
— Жарко, — пожаловалась где-то сзади Лика капризным голосом.
Ей никто не ответил, так как вода изменилась. Я это заметил не сразу. Сначала подумал, что это тень от облака, но небо оставалось чистым, белёсым от жара. Потом решил, что Костян поднял ил со дна, но дна не существовало. Под нами лежала бездна. Вокруг того места, где исчез капитан, распространялось что-то вроде дымки, серо-молочное облако, которое расползалось в воде, как чернила, но не чернилами, а чем-то живым, зернистым, вибрирующим на самой грани видимости.
— Костя? — позвала Лада.
Голос спокойный, привычный тон жены, которая окликает мужа из другой комнаты. Это вырвалось просто, инстинктивно, так как она прекрасно понимала, что её под водой не услышат.
Облако сгущалось. Оно обретало форму, не определённую, а пульсирующую, и двигалось целенаправленно, стягиваясь к одной точке. К тому месту, где секунду назад виднелись загорелые плечи Костяна.
Я хотел сказать что-то, и даже уже открыл рот, и тогда увидел.
«Какого хрена! Как?»
Из серой взвеси, медленно вращаясь, как в замедленной съёмке, опускалось тело. Нет, не тело. Тело подразумевает плоть. А то, что падало в глубину, поворачиваясь вокруг продольной оси, напоминало анатомический макет из кабинета биологии. Скелет. Белый, чистый, влажно блестящий, с раскрытой грудной клеткой и мерно покачивающейся нижней челюстью. На запястье, на лучевой кости, ещё держался ремешок часов. Маска осталась на черепе, прижатая резинкой, и через стекло виднелись пустые глазницы.
Скелет уходил вниз, в фиолетовый сумрак, и серое облако следовало за ним, обтекая рёбра и позвонки, снимая последние волокна. Хотя снимать, кажется, уже было нечего.
Лада не кричала. Она стояла на платформе и недоуменно смотрела вниз, и я видел, как её рот открывается и закрывается, открывается и закрывается, без звука, как у рыбы, вытащенной на берег.
«Не верю, — пронеслось в голове. — Просто не верю».
А потом женщина все-таки закричала. Звук ударил по ушам, животный, нечеловеческий, дикий. Она кричала и тянула руки вниз, к воде, будто пыталась достать то, что уже нельзя достать, и я видел, как её пальцы коснулись поверхности, и вода вокруг них мгновенно помутнела, словно кто-то включил чайник и вскипятил узкую полосу вдоль кромки платформы.
— Лада! — заорал я. — Руки! Убери руки!
Она резко выдернула их. И я увидел. Кистей не осталось. Обе руки заканчивались чуть ниже запястий. Лучевые и локтевые кости торчали из обрубков, влажные, желтовато-белые, и между ними свисали тёмные жгуты сухожилий, истончавшиеся на глазах, как будто их разъедала кислота. Крови почти не текло. Срезы выглядели прижжёнными, запечатанными, словно нечто не просто сожрало ткань, а обработало её.
Лада изумлённо посмотрела на свои руки. Потом на меня. Глаза широкие, стеклянные, с зрачками, сжавшимися до точек. Она покачнулась.
— Нет!
Я рванулся вперёд, но палуба скользила под босыми ногами, и я проехал по мокрому пластику, ударившись коленом о лебёдку.
— Стой!
Лада упала спиной. Не прыгнула, не соскользнула. Просто потеряла равновесие, и тело, лишённое рук-противовесов, откинулось назад, за низкий борт платформы.
Она вошла в воду без всплеска. Поверхность сомкнулась над ней, как жидкое стекло, и помутнела. Серая взвесь вспыхнула активностью, сгущаясь, закручиваясь спиралями, и я успел разглядеть, как контуры человеческого тела размываются, теряют форму, превращаются в облако, в ничто. Это заняло три секунды. Может, четыре. Не знаю. Время как-то в тот момент не замечал.