— Для проформы я должен.
Должен явиться. — Кульман надулся.
— Господа, — я пропищала. — Мы, куда едем?
Мой дом остался сзади.
— Объездная дорога! — полицейский Самаранчес заржал. — Не хотим попасть в пробку.
— Спасибо!
Спасибо, господа.
Вы мне помогаете.
— Алехандра!
Хочешь кофию?
— Я никогда не пила кофий.
Говорят, что он вреден.
От кофия толстеют. — Я вспыхнула.
«Пусть они и грабители.
Но кофе предложили.
Очень мило».
— Я думал, что ты знаешь, — Самаранчес повернулся ко мне. — Кофе помогает мозгу.
Лучше думать начинаешь.
Понимаешь?
— Да, мистер полицейский!
Ещё как!
Ещё как понимаю! — Я кивнула.
Важно.
СКАЗАТЬ «ПОНИМАЮ» — ОЗНАЧАЕТ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ.
За окном полетели деревья.
Затем — поле.
Поле оказалось свалкой.
Городская свалка.
Меня похоронят на свалке.
— Кульман.
Останови здесь.
— Здесь бомжи.
— Не спорь, Кульман.
Кто разводится?
Ты?
Или я.
Бомжи разбегаются.
Увидели нас и разбежались. — Самаранчес заржал.
Снова.
Наверно, он по жизни веселый человек…
— Дяденьки полицейские, — я промычала. — Я не на помойке живу.
У меня своя квартирка.
Уютная.
Мне Империя выделила.
Как интернатовской.
— Так ты — сирота? — Кульман заинтересовался.
— Да!
Я в интернате выросла.
В Имперском интернате.
Шкатулки разукрашивала.
— Я — тоже интернатский, — полицейский Кульман улыбнулся.
Мечтательно.
Наверно, в интернате он был из тех, кто бил.
А не из тех, кого били.
Поэтому улыбка счастливая.
— Алехандра!
Выходи.
Прогуляемся! — Самаранчес вывел меня из гравибиля.
— Эй, Самаранчес, — Кульман подошел к нему. — Не надо.
Девчонка в Интернате росла.
Она всё понимает.
— Кульман! — полицейский Самаранчес зашипел. — Ты свои штучки брось.
Мы уже в деле.
— Она ничего не скажет.
— Не скажет.
ИЗ МОГИЛЫ НЕ ПОБЕСЕДУЕШЬ.
— Я против! — Кульман покачал головой.
— Ну и напарничек мне достался, — полицейский Самаранчес взвыл. — Сукин сын! — Побормотал. — Кульман.
Ты — сукин сын.
— Не знаю, чей я сын.
— Ладно! — Полицейский Самаранчес отвесил мне подзатыльник.
И дал пинка.
Под зад.
Я влетела в кучу отбросов.
В какую-то слизь. — Алехандра.
— Ты украла золото.
Деньги украла.
Мы бы тебя посадили.
Но напарник тебя пожалел.
Добренький напарник.
Поэтому — никому ни слова.
Мы тебе добро сделали.
А деньги…
Мы оформим, как вещдоки.
— Поняла? — Самаранчес приблизил ко мне своё лицо.
— Очень.
Даже очень поняла, господа полицейские.
Спасибо…
Спасибо, что не посадили меня в тюрьму.
И не отправили на Урановые рудники.
— То-то же! — полицейский Самаранчес повеселел.
Наверно, он и не очень хотел меня убивать.
Но надо было.
— На помойке можно найти что-нибудь вкусненькое! — Самаранчес подбодрил меня.
Подмигнул. — Не пропадешь, Алехандра.
«Значит, они и мою квартиру продадут.
И деньги за неё получат». — Я догадалась.
ЕСЛИ ОБВОРОВЫВАЮТ, ТО — ПО-КРУПНОМУ.
Полицейские уже дошли до гравибиля.
Но…
Вдруг, на их пути вырос бомж.
Грязный.
Вонючий.
В лохмотьях.
— Что за… — Самаранчес потянулся к кобуре.
Но вскрикнул.
Схватился за горло.
Кульман тоже не успел.
Но держался руками за живот.
Из живота торчал железный прут.
— Бурдухай?
Сержант Бурдухай? — я присмотрелась. — Зачем?
Зачем нужно их было убивать?
Мы же договорились.
С ними договорились.
Они меня не убили.
— Не убили тебя.
Других убьют.
ЕСЛИ НАЧАЛ БЕЗЗАКОНИЯ, ТО НЕ ОСТАНОВИТСЯ.
— Алехандра!
Мир стал чуточку чище.
— Жизнь человека бесценна! — Я смотрела в глаза сержанта Бурдухая. — Странно.
Я не чувствую злости.
Не злорадствую, что полицейские получили по заслугам.
Ничего не чувствую.
— Я тебя не знаю.
Ещё не знаю по-настоящему.
Алехандра.
— Я себя тоже не знаю, — я пожала плечами. — Уже не знаю.
А раньше знала себя.
Бурдухай?
— Да, Алехандра.
Ты успел переодеться в лохмотья.
Ну, и вонь от тебя.
Не боишься заразы.
Заразы с помойки.
— Вонь не от помойки.
У меня лохмотья стерилизованные.
Спец камуфляж.
И вонь от них — из балончика.
А не природная.
В моём космокатере много разных штучек.
— Что произошло, то — произошло, — я переступила через Кульмана. — Золото забирает жизнь.
Полицейские знали об этом. — Я заглянула в гравибиль.
Развязала мешочек.