— «Если» ключевое слово, — усомнился Дэйран. — Но даже так, какое это имеет значение, когда Авралех мёртв? Он уже не выскажет свои идеи, ни кем был заказчик, ни зачем кому-то понадобились убийцы. Он и живой не был разговорчив.
— Вы правы. — Сзади донёсся смешок. Дэйран посмотрел через плечо на корабела. Его глаза, цвета морских водорослей, уставились на погребальный обряд и, притаившись в таком устремлённом положении, блестели факелами. — Я слышал о людях, которые созерцают вечный свет, храня слова для молитвы. И когда я спрашивал его, правда ли, что ты дал обет молчания, чтобы видеть светлых духов, испрашивать у них совета, он улыбался, будто не понимал, о чём я спросил.
Первосвященника положили в гроб. Накрыли. Сопровождающие его в последний путь встали на колени. Дэйран тоже преклонил их, ощущая прохладу кварцевого пола.
— Думаешь, он знал, что умрёт?
Орест набрал воздуха, как если бы хотел ответить, но его нерешительное сопение не обратилось в слова.
«Естественно, ты не знаешь…» — скупо засмеялся этериарх.
Тело ощущалось, как мешок, взваленный на плечи. Возникло чувство, будто его придавили: плечи ломило, колени тряслись, рана в боку кольнула, напоминая вереницей боли «не забывай то утро, а если забудешь, кольну ещё сильнее».
Могильщики поднялись с колен и вернулись с похоронными лицами. Дэйран и Орест повременили уходить. Дождавшись, пока работники выйдут из крипты первыми, они взошли по ведущей наверх лестнице, и встретились там с Хионе и Неархом. В них отображалось то же ощущение, которое претерпевал воин: что, возможно, был другой выход, другой выбор.
Они открыли двери в Малый Дом Собрания. Тот, кто никогда не жил на Агиа Глифада, при упоминании этого слова мог представить себе небольшое помещение со скамейками, уютными окнами и возвышением для говорящего, и удивился бы, увидев поистине впечатляющих размеров зал, увитые жёлтыми клематисами колонны, поднятые к плафону с голубыми красками. Скамейки отсутствовали, но было два трона — на пьедестале в дальнем конце зала. Один трон выше — предназначался для Архикраторов, когда-то регулярно посещавших Агиа Глифада, другой ниже — для владык Тимьянового острова.
Пришедших людей насчитывалось больше сотни, они стояли в далматиках, плащах-аболлах и гиматиях, перешёптывались, ожидая заупокойную церемонию. Звуки их шелестящих разговоров блуждали по стенам.
Орест попрощался и ушёл. Неарх и Хионе оставались на местах, словно изваяния, сторожа церемонию на случай, если убийца вернётся. Случай, впрочем, был маловероятным. Ассасин сделал грязное дело и, надо думать, мчится к заказчику за обещанным золотом. «Лишь бы он подавился этими деньгами!»
Гуляя взглядом по присутствующим в Малом Доме людям — священникам с жёнами, отшельникам, паломникам и юношам с девушками, которые по праву родства скоро примут священническое достоинство — Дэйран увидел знакомое лицо.
Лахэль. Бросалась в глаза её пурпурная хламида с синим гиматием и схваченные золотой диадемой волосы. Она держала окарину, как сегодняшним утром, и приглядевшись в её окружение, воин заметил и другие музыкальные инструменты: были там арфы, кифары, гусли, литавры, скрипки. За тронами высился дэлатрим — многоклавишный инструмент, помещённый в стене, напоминающий орган.
Уже много часов воин вертел мысль, что случилось в Дэйо-Хаваэр, когда Лахэль и её спутники заиграли, а потом владыка пропел на ллингаре песню. Его, никогда не видевшего, чтобы музыка так влияла на мир, охватило любопытство.
Более того, он нуждался в собеседнике. Товарищи по оружию молчали с утра, потушить солнце было бы легче, чем разговорить их — они либо кивали, либо смотрели в никуда. Лисипп ещё не скоро вернётся с обхода, а Орест отправился к гаваням, следить за кораблями, тайком приплывающими с континента.
Всё это время с Лахэль не удавалось поговорить: трудно было думать о чём-то, кроме первосвященника со стрелой в груди.
Заметив, что Дэйран на неё смотрит, музыкантка жестом приветствовала его. Обнаружив — к своему облегчению — что Лахэль и сама рада встрече, этериарх пошёл к ней, но в последний момент замешкал, когда кто-то коснулся арфовых струн. Этот мимолетный аккорд напомнил о заупокойной литании, которая должна начаться, когда в Доме соберётся весь священнический народ.
Лахэль улыбнулась, разгадав, о чём думал Дэйран, и пригласила его отойти за колонну. Улыбка эта выражала одновременно и добродушие, и снисходительность, и понятно почему — на торжестве этериарх был не участником, а гостем, не водителем, а ведомым. «Не защитником, а виновником?»
Уже через несколько секунд они стояли за резной колонной, и юная окаринистка спросила его, тем голосом, как и утром в усыпальнице Дэйо-Хаваэр — не по годам зрелым и глубоким:
— Вы хотите поговорить о случившемся, верно?
— Что-то вроде. — Дэйран не знал, с чего начать. — Хионе отнеслась несерьёзно к вашей задумке. Признаться, и я.
Лахэль изумлённо подняла брови.
— Задумке? Да нет же. Мы планировали умереть, и только-то.
— Как это — планировали умереть? — Теперь уже удивился Дэйран. — Разве музыка не должна была спасти нас?
— Не спасает нас музыка, музыка просит.
Она лишь орудье в умелых руках.
Она не забудет и не пропустит,
искуснее слов и драгоценней тиар.
И если то Мастеру будет угодно,
иссякнет отрава гибельных чар,
а песня невзрачнее всех, худосочней,
зазвенит даже в шуме сотней кифар.
Она небрежно покачала окарину в своей руке:
— Но если на маленькой окарине,
будешь играть, не с целью молить.
Это будет просто мелодия,
судьба которой — вас веселить.
— Мастеру будет угодно… Вы хотите сказать, Единому? — Этериарх слабо представлял себе, что говорила Лахэль; отчасти потому, что не имел понятия, как соединить молитву и музыку. «Будешь петь, забудешь о молитве, будешь молиться, забудешь о песне».
— Вы, эфиланяне, называете Его Единым, но мы — потомки Аристарха, зовём Его Мастером. — Она обвела взглядом людей в Малом Доме.
— Художник, писатель, музыкант и поэт,
Его во Вселенной разлит силуэт,
Он мир сочиняет, рисует и строит,
однажды Он Замысел нам Свой раскроет.
В юношестве что-то похожее ему говорил Медуир, только Дэйран никогда не замечал разницы.
— Единый — это неправильно?
— Правильно. Но Мастер не одинок.
— Как можно объединить музыку и молитву?
Тень озадаченности мелькнула по краям её губ, в неуверенно сжатой улыбке. Дэйран уже видел такое: когда Первый Щит объяснял ему, как работает лоргир. Он-то понимал на зубок, какими свойствами обладает фальката, парадокс в том, что эти свойства нельзя описать на словах — их чувствуешь интуицией, тратишь месяцы самопознания, чтобы найти связь между силой, заключённой в клинке, и разумом, который на него смотрит. Дэйран не ожидал, что вникнет, пока сам не попробует.
— Понимаю. — Он задумчиво потёр подбородок. — Но почему вы не предупредили, что одолеете врагов? Мы бы, в таком случае, не побежали в склеп, а расправились с ними на берегу.
Лицо Лахэль посветлело.
— Как учит ваш Орден: такова природа того, что мы творим. Представьте, что человека обвинили в преступлении, — произнесла она тоном задушевного рассказчика, Дэйран думал, что дальше пойдут её привычные стишки, но в этот раз слова облеклись в прозу. — Неважно, заслуженно или нет — но его ведут на смертную казнь. Никакие апелляции не помогли, приговор окончательный. Его выводят на центральную площадь, на плаху, и путь его лежит мимо архикраторского дворца. Последняя надежда этого бедного человека в том, что Архикратор сможет помочь. И он должен закричать: «Государь, спаси!», да так громко, отчаянно и сокрушённо, чтобы государь услышал его, и отменил приговор. Молитвенная песнь, впрочем как и любое другое творчество, требует той же надежды и того же отчаянья. А где их найти, если не на пороге смерти в доме усопших?
Дэйран вздохнул.
— Но первосвященник мёртв, и флейтист мёртв… не думаю, что это похоже на отмену приговора.
— Но вы живы! — воскликнула Лахэль. — И ваши друзья! Как и прочие люди, вы думаете, что могли что-то изменить. Но вы обманываетесь.