Нет в мире чернее и опаснее лжи,
ей всякий под небом давно одержим,
что будто бы Время можно унять,
овладеть, перестроить и с собой уравнять.
«Опасная и чёрная ложь — может быть».
— Жаль, я так и не узнал его имени, — пробормотал Дэйран и сложил руки на груди, уставившись в пол.
— Кого?
— Священника с флейтой.
Произнеся последнее слово, Дэйран услышал рыхлую, как песок, свежую, словно молодая трава, и приятную, как прикосновение любимой, мелодию арфы.
Церемония началась.
— Что сейчас будет? — тихо спросил этериарх, но Лахэль сделала жест, означающий «внимание!», и отвернулась, с немой почтительностью склонив голову.
Не зная, что ещё делать, Дэйран последовал её примеру.
За первым аккордом заструился второй, третий, четвёртый. Звук растворялся в пространстве, как солнечные брызги, перетекал из свода в свод, лобызал витражи. Воин исподлобья посмотрел на музыканта — старая женщина перебирала пальцами, будто ткала невидимый узор гладкими струнами.
Но вот к её бесхлопотной мелодии присоединились глухие и упругие, как выгнутый меч, литавры, зарделся огонёк кифары, вытянулся, будто кошка, пассаж скрипки. Минорную тему подхватил хор. В нём были мужчины, женщины и дети — их всех насчитывалось не свыше десяти.
Дэйран зашёлся потом, когда Лахэль, оглушив его правое ухо, неожиданно заиграла на окарине. Повторяя её мотив, певцы кристальным хором пропели бессловесный куплет, затем медленно стихли и, уторенное дерзкой игрой кифары, в хорал включилось женское пение.
Этериарха бросило в дрожь. Песню, которую исполняла старушка, он уже слышал — давным-давно, в детстве, её напевала мать, когда, возвращаясь с жатвы, они садились за трапезный стол. Дэйран знал её, как «Поэму об Искусстве», но девушка исполняла её более торжественно, чем матушка, и на ллингаре — языке певцов древности. Перевести её можно было следующим образом, хотя на Древнем Наречии она звучала куда красивее:
Был вечен свет в объятьях тьмы,
Подобен чистому листу,
И солнца блеск, и край луны
Искал там чёрный ветер.
Художник даровал холсту
Сиянье утренней звезды,
Сказав: «Я миру принесу
И снегопад, и шум листвы,
Он будет чист и светел!»
В Его руках родилась жизнь
Сначала заискрил поток,
В палитре Духа собрались
Те краски, что Он получил,
Творя прекраснейший цветок,
Так появился юный мир,
А вместе с ним удел и рок,
Светлейшей музыке вручив
Сей жизни пламенный исток.
Но вот настал творенью срок
Как звонкий утром соловей,
С любви и памяти дверей
Художник удалил замок.
Из нарисованных зверей,
Он выбрал племя кочевых,
Живущих у лихих морей,
Суровых, мудрых, молодых.
И будто королей, Троих
Он разукрасил, умягчил,
Переселив в дома благих;
Им хну и мелос подарил.
И каждый впредь из них творил —
Поэт, художник и флейтист,
Искусством многих одарив,
Эсон, Лаома и Праис.
Их голос был велик, речист,
Их руки высекали свет,
Роняя флейты звонкий свист,
Они глядели на рассвет.
Вдруг на выси блаженных лет
В раздумьях сидя на холмах,
Они услышали завет
Творца картин; в волнах, лесах.
Он рассказал о чудесах;
Что через смех и счастья плач
Должны они собрать в мирах,
Укутавшись в дорожный плащ:
Воителей, чей топор разящ,
Пахарей, трудящихся в полях,
Отроков, знакомых диких чащ,
И тех, кто не скорбит о журавлях.
Герои — с лютней на плечах —
За горы в дикий край ушли,
В чужих гуляя бытиях,
Природу их превозмогли.
И вот за днём бежали дни,
Их песня нотами цвела,
Людей увлéкли журавли,
Судьба к обóженью вела.
Когда казалось, что светло,
И мир во благе процветал,
Свернул Единый вретено,
Им испытанья нить соткал.
Нежданно час его настал,
И странник, к дому подойдя,
Ударом грозным постучал,
У их святой двери стоя.
Святых тем временем семья,
Храня любовь длиною в жизнь,
Ваяла в доме у себя
Картину солнечных равнин.
(Художник детям поручил:
«Создай своё Творенье,
Искусством зверя излечи,
Избавь от наважденья!»)
Но слыша странника стучанье
Открыли дверь певцы эпох;
Он рёк, что ищет ублажанье
В узоре нот и в рифме строк.
Напев густой, весьма глубок,
Великим бился вдохновеньем,
И словно от небес пророк,
Стоял он в птичьем оперенье.
«Хочу и я лечить творенье!» —
Изрёк с улыбкой на устах;
И видя образ восхищенья,
Его приветили в сердцах.
Он предложил им на словах
Участья помощь в добром деле,
Что в меньших молодых творцах
Возбудит сон больших изделий,
Зверолюдей от тьмы отделит,
И каждому за труд воздаст,
Их в ризы светлые оденет
И посох царский им отдаст.
Тогда уж больше не предаст
Природу зверя истощенье,
И больше вопля не издаст
Язык их — духа заточенье».
И приняли его ученье,
К стихам, картинам допустив.
Но вопреки их назначенью,
Когда Лаома и Праис
Ходили за другой кулис,
Он лгал, и извращал творенье,
В обитель света зло впустив.
Напрасно Мастер рисовал им
Знаменья в небе и в земле,
Не верил Человек сомненью,
И добровольно отдал тьме
Он всё, что делал к наполненью
Себя в божественном добре.
Заиграл дэлатрим — величайший из клавишных — загадочно, как движение луны по небосводу, как мерный полёт мотылька; подобно ворону, летящему в тусклом мерцании звёзд, что сияют над покинутым краем.
Лахэль убрала окарину, литавристы извлекли ритм, будто призывали к военному маршу, через несколько секунд женщина продолжила:
Настал Вселенной чёрный день
Собрáлись звери у холма.
Из всех забытых деревень
Пришли, оставивши дома.
И молча ждали перемен:
Что скажет им искусства плен?
Каким уроком в этот раз
Сорвут певцы томленье с глаз?
И был их трепет вдохновен,
Священ, блажен и вожделен,
Племёна вслушались в мотив,
Что муж, супруга и Праис
Сыграли в предваренье сцен,
Тех нот серебряных отлив.
Их начал старший из семьи
Искусник слов, поэт Эсон,
И рассказал о тайнах сил,
В их душах, в сердце породил
Мятеж и горький, тяжкий стон.
Его был стих заговорён:
И на колени пал Эсон,
Прокляв, что горячо любил.
И поднялáсь, прекрасней ив,
Лаома, брезжащий родник,
Псалмов талантливых ночник,
Что был небросок, но велик.
Она пропела новый стих,
Был вдруг жены ужасен крик,
Когда прозрение пришло
И пеплом с кровью изошло,
Когда взмолился человек,
Глотая тьмы чернёный снег.
Шутливо следом, тьме назло,
На холм взошёл младой Праис,
И флейты белой тонкий свист,
Прорезав жизни чистый лист,
Разбился злом и умер сном,
И смертью пал святой флейтист,
Под плача шум и ветра — стон —
Семьи!
К голосу женщины присоединился гробовой мужской бас, скрипачи полоснули смычками вдоль струн, понукая скрипки плакать о судьбе Первой Человеческой Семьи, и роке, что задел их, когда Рейнос был ещё юн. На этом моменте маленький Дэйран уже бы заплакал — даже сегодня, спустя много зим, его сердцебиение сточилось, как галька.
И вздрогнул мир, объятый злом,
И сбросил странник сто личин,
К народам обратился он,
Лицом красив — умом мрачён.
Он так воззвал к людскому роду:
Се, каждый должен королём
Быть, использовав свободу,
Забыть о дне том роковом,
Когда велел Художник им
Творить, мечтать и огранять,
Мелодий невмы чудно шить
И хной картины рисовать.
Враг бранил и увлекал их,