Пеняя на бессилье тех,
Кто их учил слагать стихи,
Но жаждал больше, чем умел.
И говорил, чтоб каждый впредь
Судьбою мог своей владеть,
Должны оставить бремя власти,
Оков порядка строгий гнет,
Такой во имя беглой страсти
Безумный дать Семье ответ:
Что Мастер в Небе — только бред,
Выдумка земных напастей,
Он старый призрак первых лет;
Слеп, ужасен, безучастен
Тот властелин мирских сует.
Как такому на колени,
Вставать, забыв, во что одет?
В ризы цезаря творенья —
Неужто это просто плед?
Вот меж зверей поднялся ропот
Но вдруг слетел фени́кс с небес,
И их спросил: зачем вам шёпот,
Что заглушает звон сердец?
Вы были рождены — как боги,
Лишь только Богом вам не стать,
Вас, неразумных, колченогих,
Он строить научил, играть.
Зачем вы слушаете Лжеца,
Сулящего владенья?
Вы попадетесь на живца,
В ловушку — в мира тленье,
И смерть, мучительней конца
Не видеть вам, пока плетенье
Узоров рока будет жить,
И станет всё творенье
Седым, сухим, как древо, гнить.
Тогда промолвил громче Лжец
К отцам людским, что у холма,
Он посулил им тот венец,
Который обретёт земля,
Когда и меньших человек,
Сложив в бессмертии свой век,
Рабов слепых в миру творя,
Желанный станет знать успех.
Иных же всех богов навек
Сразит величьем человек.
«И если вы хотите взять
Принадлежащее по праву,
Сломайте флейты, книг печать!
В свою немеркнущую славу
Сожгите холст, свой прежний труд!
Мечите камни в ясный пруд!
Скульптуры бейте, цвет столетий,
Сады корчуйте, ветвь соцветий!
Из арф чудесных, нежной лютни
Создайте грозные оружья!
И пусть кто недостоин риз
Погибнут, как младой Праис!»
Так он сказал, Владыка Тьмы,
И внемлем мы его речам,
Вот мчатся снова журавли
К другим озёрным берегам,
Тогда идут людей отцы
На холм, где дева и Эсон
Печалью воли лишены,
Ждут дела вражьего итог.
И всяк, от мала до велика,
Берёт обломки ясных арф,
И как велел ему Владыка
Наносит роковой удар.
Убив, попрали то, что чтили,
Озлобив юные сердца,
И начисто детей лишили
Блаженства — счастья мудреца.
И поздно каялись они,
Пеняя на ярмо судьбы,
Просили: феникс, нам верни
Былые радостные дни.
Но гром закатный им ответил:
«Нет, испытанье не прошли!»
Поняв, что сотворили,
Стенали песнями в лесах.
Октавы арф восстановили,
Но их — увы — зашла звезда,
И Лжец, что к бунту призывал,
В гробу земном их дух терзал.
Захлестал ливень — это дэлатрим, сменив загадочный мотив, собрал ноты страха, отчаянья и боли, и обрушил на всех, кто стоял, ужасы минувших событий, и поселил воспоминания о страданиях, что ждут, о червях, съедающих плоть и остатки сознания, о костях, лежащих в земле; о болеющих родных, умирающих детях, язвах на челе, о войнах и слезах, ненависти и пытках.
Однако мажорный ветер кифар, арф и флейт растворил хмару, угнал непроглядные тучи, воспламенил золу и стегнул по вратам подземного царства звонким колоколом свободы. К мужскому и женскому голосу прибавился хор, пели уже священники Агиа Глифада, отшельники, паломники, и даже Лахэль — громче всех, возвышаясь над хоревтами, как Асулл над Рейносом.
Дэйран не заметил, как тоже стал частью Пения — и свой кряжистый, неприспособленный для того голос втянул в ассонанс.
Но не закрыл Художник
Благой надежды ясный лик;
Не отнял Дар Творенья
И не подвергнул разрушенью
Искусства жар, премудрость книг.
Был так Единый милосерден,
Что предсказал далёкий миг,
Когда однажды человек
Столь будет в доброте усерден,
Мольбы заложит в сердце крик,
И Мастер наш, творенью ввергнув
Себя, природу исцелит.
В тот день конца — кто в склепе спит,
И кто скитается в морях,
Кто под землёй, и кто в словах,
Восстанут вновь и будут жить.
Огонь Искусства ослепит
Глаза Лжеца, что их учил;
Исчезнет смерть, страданий вид,
И взявши снова в руки Кисть,
Художник Новый Мир родит,
Его навек благословив!
Дэйрану потребовалось время, чтобы понять, что поэма кончилась и Малый Дом утих в послевкусии. Ещё минуту спустя мелодия играла в голове, суета спугнула её, но не поглотила. Что будет дальше? Он хотел спросить Лахэль. Никогда ещё Дэйран не бывал на погребальных литаниях, и, хотя обычно хорошо ориентировался в незнакомых местах, был сбит с толку тем, что пережил. Но будто услышав его мысль, один из священников пригласил своих братьев и сестёр совершить во дворе жертву, для чего юноши пустились раздавать нуждающимся молодых ягнят.
Одного предложили и Дэйрану.
Это была традиция, символ искупления ошибок, совершённых людьми. «Стоит ли и мне взять ягнёнка?», поразмыслил он, мысленно вернувшись назад: истошно кричит возлюбленная священника; роковой дротик заглушает дыхание владыки Авралеха, его тело откидывается на пол; и вот убийца безнаказанно сбегает, словно живая насмешка над чужой болью…
Дэйран уже взял ягнёнка, когда Лахэль удержала его за плечо.
— Флейтиста звали Элкасэ, — молвила она. — Когда будете вкушать агнца, не забудьте!
Клятва телохранителя
ДЭЙРАН
— Внимайте Премудрости! — провозгласила Лахэль во главе овального стола. Все встали. Их руки держали кубки с вином, и Дэйран поднял свой тоже. В вине отражался серебристый свет полного Лотмайна. Горели сотни свечей.
— Как завещал нам Аристарх Мироходец, разделивший благодать Дома Иешая, приносим во искупление этого агнца, что ныне разделяется между вами. Ciaro yr mehur, hver El arhemmarod ais lach!
Её перевели хором:
— Вкусите и узрите, что Он печётся о нас!
«Прости меня за Элкасэ, что погиб по моей вине», — молился Дэйран. Перед ним лежал его жертвенный ягнёнок, которого надлежало съесть не позднее утренней зарницы. — «И за владыку Авралеха, если я мог спасти его…»
За столом находилось тридцать человек, включая Дэйрана: пришли друзья первосвященника и родственники, а также защищавшие его Хионе и Неарх, и жена Элкасэ в траурных одеждах (с её отсутствующим взглядом было нелегко избегнуть встречи).
— Приступим! — изрекла Лахэль. Все уселись трапезничать.
Старые Традиции велели, чтобы, когда кто-либо умирал, его близкие люди организовывали поминки, совмещая их с принесением в жертву агнца, этим как бы говорили Единому, что готовы искупить проступки, совершённые по отношению к почившему, и просили прощения за те добрые дела, которые — как Дэйран — они могли бы сделать, но не сделали, неважно, по воле случая или злого рока.
На вкус мясо было лёгким и нежным, как поцелуй. Воин отрезал и отправлял кусок за куском в рот, загадывая, сколько осталось времени до лучей Асулла. Небо — тёмное, как велюр, с мерцающим блеском — не закрывало ни единое облачко. Хорошо были видны кометы, уносившиеся в бездну, и созвездия. Вот «Священный Воитель» поднимал лучезарный меч, «Жезл» устремлял на север свой красный алмаз, а «Царица Нимфири» проверяла крылья.
Казалось, поминальная вечеря совершается не на Агиа Глифада, а где-то на опушке векового леса. Колонны, вырезанные в форме падубов, ограждали застолье; за ними росли кусты шиповника, и лишь узкая дорожка вела к Великому и Малому Домам собрания.
Торжеству подыгрывала красивая музыка. Вистлы, тимпаны, форминги, арфы и кифары своими руладами проносились над застольем, как стая ласточек, изгоняя снулость ума разноцветными перьями нот. Ни один комар не докучал Дэйрану, пока он слушал их, запивая вином жертвенную пищу — и, воистину, если бы кто попросил указать лучших музыкантов времён и народов, он бы, не задумываясь, ответил, что искуснейших мастеров мелоса, чем народ Аристарха, не существует в Вэллендоре.
За столом пирующие вели разговоры: кто обсуждал музыку, вспоминая прославленных поэтов, кто вёл философские беседы, кто спорил о завтрашней погоде, надеясь посадить несколько яблонь вдоль Аллеи Цветов.