— Прими решение. Или его примут за тебя.
Улетевшее детство
МЕЛАНТА
Высотою, как орлиное гнездо, с крабьими клешнями, движется Он, истукан в песчаной буре. Лапы огненные, как пожар, сносят крыши домов. «Базилика» — скандируют толстые варвары. — «Возьмите Базилику».
— Мели… Мели! — зовёт дядюшка Тин. — Кто ты?
Облака — в сиреневом цвете.
— Никто, — отзываюсь.
Уплывают на Юг.
— Никто.
Зубы крошатся, как измельчённый кирпич.
— Никто!
Со вкусом едкого дыма.
Дверь хлопнула и прежде, чем самум накатил на Базилику, разбудила меня. За окном — ночь, в гинекон льётся свет. Я заёрзала: «обычный кошмар».
Ласковое касание прогнало его окончательно, и даже в потёмках я угадала заботливую, как материнская любовь, теплоту рук — с пожаром ничего общего.
— Который час?
— Нам пора, — сказала подруга.
В комнату вошли женщины и спешно зажгли свечи.
Я села на край и протёрла глаза. Сперва решила, что — к Серджо, иногда он посылал своего служку, пока спала, и уже в таблинии менторским голосом вещал, что ранний подъём учит дисциплине. Но до того, как Луан захлопнула дверь, я успела заметить, что вместо светловолосого мальчика там стоит дворцовая стража.
— Куда мы? — спросила я.
Луан закрепила на моей груди строфион[1].
— Ваш опекун ждёт… Давайте платье выберем. Вы должны выглядеть отлично.
— Я хочу спать.
Луан, хихикнув, ушла раздавать указания. Одна из женщин, которых я никогда в своей жизни не видела, предложила три платья. Длинную белую тунику с золотым пояском и хлайной[2], выкрашенной в амарант. Лавандовый хитон с прозрачным пеплоном. И далматику, тёмную, с долгополым иссера-желтоватым мафорием.
Сухое лицо женщины вытянулось, когда, не задумываясь, я сонно указала на хитон. Взгляд её — чужой, как у дворовой лайки, на правом глазу бельмо.
Мы в два приёма управились с платьем, после чего Луан заплела мои волосы в косу, спускающуюся к талии. Я видела в зеркале, как служанки собирают духи и платья в мешки, и на своих горбах дотаскивают до порога.
— Зачем они трогают мои вещи? — недоумевала я.
— Как? Разве вы забыли?
Луан надела на меня диадему, застегнула бриллиантовые серёжки.
— Ваша свадьба, — подсказала она, — с князем из Вольмера…
Я горько протянула: «нет».
— Так скоро?
— К сожалению.
Я схватила её запястье.
— Надолго? А ты со мной? Я не готова. Могу позавтракать? Серджо?
Луан залилась смехом. Я смутилась — кончай смеяться!
— Вы едете со мной. Завтрак, скорее всего, ждёт на корабле. За остальное… не ручаюсь. Поднимите голову!
Она скрепила на моей шее ожерелье из ракушек.
— Последний штрих!
Так, спокойно. То, что Луан едет со мной, это главное.
— Мы поплывём через океан?
— Сюрприз. — Она добродушно ухмыльнулась. — Ну, кажется, всё!
— Я даже не приняла ванну…
— В дороге примете. Путь неблизкий. Идёмте?
— У меня назначен урок с Серджо!
— Ваш опекун сказал, что нет времени.
— Ну за что…
— За вашу красоту и ум. — Она подала руку.
— Это нечестно.
— Что поделаешь!
Я повременила уходить из-за столика и погляделась в зеркало. Пряди не так лежат. И диадема кривая. А серьги… боги правые, на них же пятна!
Если Серджо говорил правду и со временем я воссяду на трон — варвары должны знать, к какой судьбе готовлюсь!
— Поправь, Лу. Князь увидит…
— О, простите! Сейчас…
Вчера я ломала голову, представляя его. Он такой, как музыкант, красивый и молодой? Или как Шъял, горы сала? Но вдруг как музыкант? Вдруг!
Вот о чём надо было спросить всезнающего Серджо… Поздно. Эта непонятная спешка, и хуже всего, в раннюю рань!
Что если Арбалотдор — сильный, высокий красавец? Разъезжает на черногривом мерине, как дядюшка Тин, и управляется с мечом не хуже героев Мозиата?
Верю. Хочу верить. Вера смиряет перед неизбежным, точно платье, которое подгоняют под непривычный размер талии.
«Прими решение» — заповедовал Серджо. — «или его примут за тебя». А ещё он говорил, чтобы я не позволяла никому манипулировать собой.
Сегодня, в одиннадцать часов, он будет ждать. Но я не приду.
Даже не попрощаюсь…
Надолго задумавшись, пока Луан поправляла внешность, я в конце концов рассудила, что выбора не оставили — что второй, что третий вариант из подсказанных Серджо решений предполагает поездку в Вольмер, а выбрать первый означает устроить скандал. Опекун задавит своей властью. Лишит общения с Луан. Что хуже? Он всё сделает, чтобы я пожалела, и пока тянется его опекунство, будет тянуться и преисподняя. И я пожалею — в первую же ночь без Луан, когда пожар обескровит меня, как летучие мыши несчастную лягушку.
Луан закончила. Я убедилась, что выгляжу почти идеально (это «почти», между тем, беспокоило меня), нерешительно встала, отряхнув с рукавов случайно упавшие волосы. И, сама не ведая, что ленюсь уходить, окинула прощально свой родной дом.
Прежней жизни настал конец. На террасе четырнадцать раз лежал снег. Четырнадцать таяний по весне предваряли четырнадцать расцветов алого амаранта в месяце Светлой Зари. Ровно в день именин торговые корабли отплывали из Аргелайна — четырнадцать праздников я видела их, гонимых ветром — и они возвращались в конце лета, привозя осень.
Дядюшка говорил, что море меня успокаивало. Оно тёмное, как прорубь. Луна не светила. Звёзды погасли. Свечи, направляя в стекло моё отражение — встревоженное, сумеречное — потухали одна за другой.
Старицы тушили их, уподобляясь трагедиантам, которые заканчивают любимую сцену. Актёры опускают ширму, льют воду на факелы и умолкают, чтобы насладиться плачем зрителей. Пока в следующий раз не приедут, чтобы заново сыграть пьесу, а случится это нескоро, и вообще ли случится?
Четыре шага… три шага… два… есть время сказать «нет», излить на старух свой, несомненно, праведный гнев, и — как в зале театральных представлений — развернуться и молча всех покинуть…
Но Луан улыбалась. Её глаза лучились такой надеждой, что я и сказать грозное «нет» забыла, и разворачиваться потеряла толк. Я вдохнула, словно втягивая эту надежду, дабы тело смешало её с кровью.
Сгорбленная старушка открыла дверь, беззубо и беззастенчиво скалясь.
Трое стражников поклонились. Пожалуй, единственным, чем могла я гордиться, это хорошей памятью на лица (с иными видами памяти обстояло куда хуже), и поэтому с порога определила, что уже видела их — в Зале Высшей Гармонии, когда они подвели мерзкого варвара по имени Джорк. «Что бы сделал опекун, если бы я велела посадить его в темницу?» — Он терпеливо ждал моего выхода.
Консул — сегодня, как никогда, отвечающий своему прозвищу, был одет в чёрных оттенков мантию, подбитую серым мехом. Одежда была непривычной для Базилики, на вольмержский манер, и я было предположила, что опекун тоже едет.
В этот момент Люциус прервал беседу со своим асикритом и с деревянной любезностью взглянул на меня.
— С добрым утром, — я ожидала услышать чугунное бесстрастие. — Прости, что поднял тебя так рано. — Но опешила от великодушия. — Эти грымзы, надеюсь, не доставили хлопот? Пойдём. Гир Велебур уже ждёт тебя.
Я послушно потянулась следом, прижавшись к Луан. Стражники загромыхали вдогонку. Обернувшись, увидела выковыливавших из гинекея старушек. Асикрит катил сундук с моими вещами на чём-то вроде тележки.
— Если у тебя есть вопросы, — проронил Силмаез, завернув на главную лестницу, — лучше задать их, пока мы не вышли к причалу.
Вопросов было хоть отбавляй.
— Я думала, мы отправимся, ну… дня через два или позже.
— Предполагалось… Но ипподром не даёт Феликсу покоя. — Выйдя на лестницу, я смотрела под ноги, стараясь не подвернуться на узких ступенях. Уровнем ниже Люциус дополнил свой ответ. — Кто бы ни устроил пожар, он знал, что замышляет! Или они. Мы с Феликсом рассудили, что выслать тебя разумнее до того, как они захотят отыграться.