После отъезда отца Альбер много работал и часто ездил в Канн.
Берта его не понимала. Как он мог так подолгу не видеть ее? Ей бы тоже хотелось казаться равнодушной. Она упрекала себя за то, что слишком часто пишет ему, но, что бы она ни делала, дабы отвлечься от мыслей об Альбере, лишь усиливало ее любовь, наполняло неясным шумом голову, распаляло тело, словно покрывая его сплошной пеленой.
Она заставляла себя думать о платье, которое наденет на свадьбу Одетты, но никак не могла решить, какой цвет и какую ткань предпочесть; пользовалась любым предлогом, чтобы уйти из дома, и бесцельно бродила по улицам; она сгорала от нетерпения, изнемогала от усталости, изматывала себя, в отчаянии стараясь выплеснуть все свои накопившиеся эмоции. Каждый вечер у нее болела голова, и она совершенно перестала спать.
Как-то раз после обеда она лежала на диване в гостиной совершенно неподвижно, закрыв глаза. У нее было такое впечатление, что отдых только усиливает ее страдания, но она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. «Что я, заболела, что ли?» — спрашивала она себя, думая о письмах Альбера. Она приподняла голову, отчего, как ей показалось, боль разлилась по всему телу; ничего не видя, медленными шагами, словно перенося какой-то хрупкий груз, направилась она к себе в комнату, открыла ящик комода и бросила в камин два пакета писем.
Она нагнулась, чтобы перемешать горевшие с трудом бумаги, и выпрямилась, почувствовав нарастающую боль в затылке.
……….
Берта открыла глаза и посмотрела на жаркий огонь совсем рядом с ней. Две женщины в белом тихонько разговаривали в углу комнаты. Это была ее комната, но казалась теперь более пустой, и мебель была расставлена как-то странно. Неподвижная, с сильно бьющимся сердцем и тяжелой от усталости головой, она пыталась разобраться в происходящем. Ее разум пытался освободиться от сновидений. Однако все происходило наяву. Это был не сон. Она лежала, словно связанная, перед этим пылающим костром и чувствовала капли пота на своем лице. Ей подумалось: «Это ад. На земле я жила именно в этой комнате. Вон туда я бросила его письма. Теперь этот огонь будет гореть вечно и всегда будет жечь меня, а я не смогу пошевелиться, потому что согрешила. А вон те женщины меня стерегут…»
Она хотела сказать, что ей плохо, но боялась заговорить, а женщины, казалось, недоверчиво наблюдали за ней.
……….
Она услышала голос госпожи Дегуи и подумала, что избавилась от кошмара, но не смогла узнать мать в той женщине, которая весело щебетала возле нее. «Мама была доброй и чуткой; она бы поняла, что я сейчас испытываю. А это не она. Просто к моей пытке добавляют еще и эту боль: я вижу ее образ, попытаюсь заговорить с ней, а она станет отвечать мне, как чужая».
……….
Иногда, просыпаясь, она выжидала, не сразу открывая глаза, и надеялась, что, может быть, комната опять окажется такой, как прежде, когда кровать стояла напротив окна. Но чья-то рука хватала ее запястье. «Ну-ну», — говорил голос, гулко звучавший у нее в голове, и она понимала, что пытка продолжается и что она по-прежнему находится перед раскаленной печью, в обществе все тех же двух чужих и злых женщин.
……….
— Сегодня мы вас поднимем, — сказала одна из женщин.
Она принесла таз теплой воды и подложила подушку под спину Берты.
Пока ей заплетали волосы, Берта, утомленная этим туалетом, смотрела с отрешенным видом на оставленную в шезлонге посреди комнаты старую шаль госпожи Дегуи. Вдруг постель раскрыли, отбросили одеяла, которые так долго тяжелым грузом лежали у нее на ногах, и она почувствовала прохладное прикосновение воздуха к голым ступням, удивительно маленьким и белым при дневном свете. Она обхватила рукой шею женщины и, безвольно опустив голову, дала перенести себя в шезлонг.
Госпожа Дегуи, веселая и запыхавшаяся, вошла в комнату:
— Ну! Ты довольна? Моя миленькая!.. Вот ты и встала!
Она села возле Берты, держа в руках флакон и давая его понюхать дочери.
— Это одеколон, — ласково говорила она. — Тебе ведь нравится одеколон? Укройся. Правда же, эта шаль очень мягкая?
Берта пристально смотрела на дверь. Она говорила себе: «Сейчас я убегу вон туда. Тогда я буду знать точно, в своем я доме или нет. Может, я увижу Ортанс и поговорю с ней».
Наблюдая за женщиной, которая меняла простыни, Берта осторожно спустила одну ногу с шезлонга, потом неожиданно встала, сделав резкое движение в сторону двери, и сделала один неуверенный шаг. Она заметила в зеркале свое мертвенно-бледное лицо и, почти теряя сознание, упала обратно в шезлонг.