— Понимаешь, в деревне я открыла для себя столько радостей. Научилась обходиться без других людей, научилась лучше разбираться в самой себе.
Одетта была внимательна к Берте и непритворно сердечна, но все же казалось, что она занята собственными мыслями, и Берта почувствовала, что пути их начали расходиться.
Она подумала о том, что ей пора бы уже прощаться, но задержалась еще на немного.
— На днях я узнала, что умер господин Пакари, — вдруг сказала Берта, вставая.
— Да, у него было больное сердце. Но в последнее время он чувствовал себя лучше. Он умер неожиданно, от сердечного приступа.
Берта стояла в прихожей перед зеркалом и поправляла шляпу.
Одетта, державшая муфточку Берты, сказала, поглаживая пальцами нежный мех:
— Альбера мы видим редко. Он сейчас очень занят.
На обратном пути Берта решила пройтись вдоль Сены; она шла, шла и незаметно оказалась на одной из набережных предместья. Она ощущала потребность в ходьбе, ей хотелось чувствовать себя свободной.
«Одетта ждет ребенка, — размышляла она. — Это будет белокурый, розовощекий малыш. У нее чудесный муж. Сейчас они сядут пить чай. За красиво сервированным столом. А потом вместе куда-нибудь пойдут».
Такая идиллия казалась ей пресной. Любовь окружавших ее людей никогда не соответствовала ее собственным представлениям об этом чувстве, которое не вписывалось ни в какие обычные житейские рамки.
* * *— А у тебя, дорогой мой, брюшко, — сказал Кастанье, глядя на Альбера. — Что? Тридцать лет? Виноват, не спорь. Нужно делать зарядку, каждое утро по двадцать минут. Вот посмотри, самое лучшее упражнение.
Он вытянулся на ковре.
— Пощупай-ка мой живот. Чувствуешь, как напряглись мышцы. Это пояс из мускулов.
Кастанье встал, одергивая жилет; лицо у него было красное.
— Двадцать минут — это же совсем не много, — сказал он.
Альбер то и дело посматривал на часы.
— Надо же, просто удивительно, как ты похож на отца, — сказал Кастанье.
— Мне пора идти: у меня назначена встреча на шесть часов.
— Но ты же только что пришел. Ты не был у меня целых четыре месяца. А у тебя дома теперь бессмысленно даже начинать какие-либо разговоры.
— У меня на плечах сейчас такая тяжелая ноша, — сказал Альбер.
Он помолчал, потом продолжил, расхаживая взад-вперед по кабинету Кастанье:
— Двадцать минут — это немного, но каждый день — это слишком.
Он машинально взял с полки книгу и тут же аккуратно поставил ее на место.
— Тебе здесь, должно быть, хорошо работается.
— Очень хорошо. Этой зимой наверху постоянно играли на фортепьяно. Я не мог удержаться, чтобы не слушать эту музыку. Теперь эти люди куда-то переехали. И представляешь, тишина действует мне на нервы, тяготит меня… Я теряюсь в ней. Одетта с очаровательной строгостью следит за тем, чтобы я работал. Раньше пяти часов выходить из кабинета я не имею права. То есть, если я выйду, то разрушу ее доброе мнение о моем таланте.
Он присел на край стола.
— Мне тут в голову пришла мысль написать пьесу…
Кабинет погружался в темноту. Только незанавешенное окно светлым пятном выделялось в обрамлении теней, и тонкий профиль Кастанье темнел на фоне серого квадрата.
— Так вот, — сказал он, наклоняясь к электрическому шнуру. — Я хочу изобразить мужчину во цвете лет, рядом с женой, которую он любит, рядом с детьми, богатого, здорового…
Внезапно вспыхнувший свет заставил Альбера вздрогнуть, но он ничего не сказал, только потеребил свои часы в жилетном кармане и сел, слушая Кастанье и пристально глядя ему в глаза.
— Ты представляешь себе эту сцену?
— Да, — медленно ответил Альбер, по-прежнему не сводя глаз с Кастанье. — Это очень любопытно… в самом деле… удивительно.
— Мне кажется, неплохо задумано. Я еще об этом подумаю. Я напишу это, когда мне будет лет шестьдесят. Пока не состаришься, ничего толком не узнаешь.
Кастанье прошел в глубь комнаты. Вдруг он резко повернулся и сказал:
— Послушай, дорогой мой, я тебе скажу одну такую вещь, что ты немедленно возмутишься: тебе надо жениться.
— Мне?
— У тебя уже и возраст подходящий, и положение есть. Нужно тебя женить.
— Нет, — сказал Альбер, присаживаясь и озадаченно глядя на Кастанье. — Я жениться не буду.
— Понятно. Боишься хомута. Это старый предрассудок. На самом-то деле именно в браке, в этой тихой обители, мужчина только и может быть по-настоящему самим собой, по-настоящему свободным. А несчастные холостяки как раз и живут в рабстве. Они постоянно впадают в меланхолию, у них постоянные переживания от слишком бурных чувств. Хотя мне, конечно, досталась жена исключительная… прелестная, преданная.