— Нет, друг мой, я никогда не женюсь.
— Ты просто повторял это в течение десяти лет и сейчас продолжаешь говорить так по привычке. Но нужно учитывать, что наша суть меняется быстрее, чем наши мысли. Если бы два года назад я сказал тебе, что ты с головой уйдешь в свою адвокатскую практику и будешь выделять от силы десять минут на разговор с другом, ты счел бы все это глупостями. А дело в том, что ты считаешь себя отшельником, так как не любишь свет. Ну так вот! Ты такой же мнимый отшельник, как почти все остальные отшельники. Тебе нужно отключаться от своих забот. Твоя профессия…
— Разве причина в этом? — спросил Альбер.
Он замолчал, напустив на себя суровость, потом продолжал, улыбаясь:
— Я слишком люблю на улице рассматривать встречных женщин.
— Ну вот еще! Ты меня смешишь. У тебя никогда не было любовницы. Ты считаешь себя развратником только потому, что ты непостоянен в любви. Когда ты женишься, ты больше не будешь думать о встречных женщинах.
— Это верно, у женщин я не пользуюсь успехом. В прошлом году в Долонне я познакомился с одной весьма приятной дамочкой, которая мне нравилась. К числу недотрог она не относилась, и я это знал. Первый попавшийся прощелыга без труда добился бы победы. А у меня не получилось. Когда мне было двадцать лет, такая же неудача постигла меня с госпожой Верней. Одна из этих дам оказалась слишком проницательной, другая же, наоборот, слишком глупой. Мне не удалось разыграть страсть, чтобы преуспеть хотя бы в такой мелкой интрижке, а ты хочешь, чтобы я пустился в великую авантюру с женитьбой.
— Ну а та особа, с которой ты когда-то встречался у меня дома?
— А! — засмеялся Альбер. — Это нечто совсем иное! Как-нибудь я расскажу тебе, история прелестная. Это совсем юная девушка… Ребенок. О, не беспокойся. А то ты сейчас такое вообразишь себе! История очень чистая. Девочка просто чудо. Я воспитывал ее с любовью. Мне никогда не приходило в голову жениться на ней. Это было невозможно. У меня всегда было такое чувство, будто я воспитываю ее для другого мужчины, чьи вкусы совпадают с моими.
— Ты слишком много рассуждаешь, — проговорил Кастанье, выходя с Альбером в прихожую. — Я тебя провожу… Нужно, не раздумывая, броситься навстречу жизни. Очень часто новый опыт позволяет увидеть нашу истинную сущность. Именно поэтому нас всегда обгоняют смельчаки, а то и вовсе вертопрахи.
— Ну, вертопрахи тоже рассуждают, — ответил Альбер, быстро спускаясь по лестнице и глядя через перила на заходившую в лифт женщину. — Просто их рассуждения немногого стоят.
* * *Обычно Альбер вставал рано. Садясь задолго до прихода Ваньеза за свой рабочий стол, где царил безупречный порядок, он говорил себе: «Какой все-таки утром ощущаешь прилив сил». В эти спокойные часы, просматривая на свежую голову записи в своем блокноте, вдыхая резковатую и бодрящую утреннюю свежесть, он испытывал своеобразное удовольствие при мысли о многочисленных делах, которые заполняли его день.
Он подолгу принимал в своем кабинете приходивших к нему клиентов, много говорил, по нескольку раз обсуждал уже рассмотренные вопросы, словно желая изяществом любезной беседы и повышенным вниманием к каждому делу искупить свою излишнюю молодость и недостаток опыта. Потом он ругал себя за эту словоохотливость и суету, только без толку утомлявшие его, и опять мчался на очередную встречу во Дворец правосудия. Страдая от нехватки времени, вечно куда-то спеша, он тем не менее был не способен прервать затянувшийся разговор.
Его речь, весьма приятная в дружеской беседе, была все же недостаточно совершенна во время публичных выступлений. Когда он готовился к судебным прениям, у него возникали странные, болезненные опасения, которые усиливались по мере приближения той минуты, когда он наконец с решительным видом вставал перед судьями и начинал говорить, сначала громким и уверенным, а потом немного дрожащим голосом. Из-за этой боязни говорить перед собранием он старался придать своей речи особую утонченность и так долго и тщательно искал точные выражения, без конца взвешивая все аргументы «за» и «против», что, хотя с начала года выступал в суде всего пять раз, он постоянно был занят работой.
— Вы тонете в стакане воды, — говорил ему Ваньез, перенявший у господина Пакари неторопливый и уверенный стиль работы.
Альбер оставил Ваньеза работать у себя. Раньше его удивляло, как это отец терпит такого неприятного сотрудника. Но теперь он находил опору в порядках, заведенных господином Пакари. Он долго колебался, прежде чем изменить то, что раньше больше всего критиковал, а решившись на перемены, подсознательно думал о том, одобрил бы отец его действия или нет. Без Ваньеза, для которого ведение дел господина Пакари давно стало привычным занятием и который прекрасно разбирался во всех процедурах, Альберу было бы не обойтись. Он с трудом переносил выражение скрытого превосходства на лице у Ваньеза и пытался сбить спесь со своего помощника, стараясь говорить с ним ледяным тоном. Однако, будучи весьма чувствительным к любым неприятностям, при столкновении с первыми же трудностями Альбер начинал паниковать и сомневаться в своем профессионализме, и тогда снова был готов искать поддержки в насмешливом взгляде Ваньеза.