Потом лицо его смягчилось, и вдруг совершенно другим голосом, смущенным, теперь уже не от неожиданной встречи, а от нахлынувшего чувства, он сказал:
— Вы ведь были больны.
И добавил:
— Давайте прогуляемся немного по этому скверику.
Берте казалось, что и болезнь, о которой он говорил, и прошедшее после нее время, и все то, о чем она думала и что считала таким важным, уходит из ее жизни, как неясный сон; реальным и осязаемым оказалось только давнее и неожиданно вновь возникшее душевное переживание.
— Я хотел написать вам, — говорил Альбер, глядя на бордюр клумбы. — Но не решился. Потом вы уехали.
Он всего лишь хотел узнать, думала ли она о нем, но чувствовал, что слова не подчиняются ему, помимо его воли обретая какой-то другой, более глубокий смысл, делающий его жизнь уже не такой свободной.
— Я узнала… — начала Берта.
— Да… Он умер внезапно, — сказал Альбер, угадав ее мысли. — Мне жаль, что он не успел познакомиться с вами поближе.
Опустив глаза, он продолжал:
— Странно, но, попав на эту улицу, я был уверен, что встречу вас. Одетта утверждает, что вы сильно изменились; не знаю, что она имела в виду.
Он с улыбкой взглянул на нее:
— Мне кажется, что вы все та же. А я — единственный человек, который вас знает.
Они сели на скамейку; Альбер что-то чертил тростью на песке.
— Берта, — вдруг сказал он, — неужели и теперь мы будем жить порознь?
* * *Из сквера они вышли женихом и невестой, и это казалось Берте совершенно естественным, словно все было решено давным-давно, еще тогда, когда они только познакомились, и теперь она не представляла, как это столько времени она могла жить вдали от него. И даже все формальности, все церемонии представления гостей и новых родственников, которые раньше казались ей совершенно немыслимыми, теперь вдруг стали совсем обычным делом.
Она ничего не сказала матери до визита господина Катрфажа, но с сестрой новостью поделилась.
Эмма слушала ее, не выражая никакого удивления, но потом с чувством заговорила:
— Я знаю, что вы с ним давние знакомые, — рассуждала Эмма с такой горячностью, что ее черные глаза засверкали. — Я встречала его в Фондбо. Мне говорили о нем. Ты должна хорошенько подумать. Может, тебе будет это неприятно, но у меня такое впечатление… Должна тебе сказать, что он мне кажется человеком легкомысленным. Пойми, ведь речь идет о твоей жизни. Конечно, как ты решишь, так и будет. От мужчины иногда можно так настрадаться. Я бы на твоем месте хорошенько все обдумала.
В разговоре с Бертой Эмма старалась быть тактичной, но когда села писать мужу о готовившемся событии, то окончательно поняла, что Берте этот брак счастья не принесет. Она не пыталась разобраться, откуда взялось это предчувствие, но ошибочность намерения сестры казалась ей очевидной, и ощущение это подогревалось у нее тайной неприязнью к мужчине, о свиданиях которого с Бертой она уже давно догадывалась.
Войдя в комнату матери, Берта прервала разговор Эммы и госпожи Дегуи.
— Ну чего же ты хочешь, дочка, — сказала госпожа Дегуи, продолжая говорить, несмотря на присутствие Берты. — Если они любят друг друга, то пусть сами и решают. Мы же ничего не знаем… Да хранит их Провидение!
Берта бросилась к матери, обвила ее шею руками и прижала к себе с благодарностью за мудрые слова, подсказанные ее патриархальной верой. Она была признательна матери за ее чистую любовь, отвергавшую зло, прощавшую все грехи и благословлявшую ее.
Берта простила Эмме ее упрямство и недоверие. Не пытаясь убедить сестру, не отвечая, она слушала ее с гордой улыбкой. Она знала, что Эмме не понять ее спокойной уверенности.
Однако временами и ее одолевали сомнения: «А может, он не видит, какая я на самом деле. Что, если я разочарую его? Что, если, несмотря на мое желание сделать прекрасным наш союз, — ведь он будет заключен по любви, — мне все же не удастся быть такой, как этого требует мое будущее положение жены?» И что-то вроде страха перед жизнью и боязнь самой себя отзывались в ней легкой дрожью. Это чувство вернулось к Берте еще более настойчиво в тот день, когда Альбер показывал ей квартиру господина Пакари, где им предстояло жить. Но на обратном пути, когда они шагали по улице вместе с госпожой Дегуи, и Берта разговаривала с Альбером, подобные мысли перестали ее занимать.
Книга вторая
I
В тетради, куда Альбер записывал свои мысли и краткое содержание прочитанных книг, появилась новая фраза, дававшая, как ему показалось, ответ на мучившие его вопросы. «Стать человеком можно, лишь обуздывая свои наклонности и подчиняя их многообразие логике воли, приверженной единой мысли. Мы просто не существуем, пока наш характер сводится к темпераменту».