— В это время, Юго, вашей дочке давно пора быть в постели.
— А ну, марш на кухню! — громким шепотом скомандовал Юго, поворачиваясь к девочке. — Уж эти мне дети! — плаксиво добавил он со слащавыми гасконскими интонациями в голосе.
— Обратите внимание на вещи, которые я оставила в ящике, — говорила Берта, не слушая его. — Нужно отнести их госпоже Дегуи. Скажите моей матери, что я приду часов в шесть. Я ей все объясню. Можете заодно захватить и книги.
Когда Берта вернулась в гостиную, Альбера там уже не было. Она снова принялась за рукоделие и подумала: «Что же это между нами произошло? Ничего, в сущности. Это просто молчание, которое, словно облако, заволакивает иногда наше счастье. Может, я какая-нибудь нескладная? Он как будто рассердился. На что? Катрин говорила: „Первое время семейная жизнь не всегда бывает легкой“. Действительно, жизнь не всегда бывает легкой».
Она повторяла слова, сказанные другой женщиной, и ей становилось легче.
«Все мы, женщины, одинаковые!» — говорила она себе.
Альбер считал, что Берта отличается от других девушек, что она уже была подготовлена к семейной жизни, привыкла к нему, что сердечные переживания сделали ее взрослой. Она и в самом деле была такой, но ей приходилось прилагать немало усилий, чтобы нравиться ему. А ей хотелось, чтобы он по-прежнему просто разговаривал с ней: слушал, расспрашивал обо всем, помог бы разобраться в новых для нее чувствах. Его ночные поцелуи запоминались ей надолго и потом целый день занимали ее воображение, ей не терпелось поделиться с ним своими ощущениями.
«Ему кажется, что все это детство и глупости, — говорила она себе. — Но не странно ли, что мне приходится таить от него свои самые сокровенные мысли? Мне кажется, что он ни о чем не догадывается. А ведь раньше как он умел выпытывать мои сердечные тайны, которые я хотела бы скрыть!»
— Что это ты там поставила на камин? — спросил Альбер, входя в гостиную.
— А! Да так, ничего, безделушки, они когда-то были в моей комнате. Я нашла их в ящике. Ты же видел их сегодня утром. Не помнишь? Ты даже потрогал маленьких лошадок.
— Нет, не помню. Думаю, что, если бы я действительно видел этих лошадок, я бы их запомнил, они просто поразили бы меня своим уродством. Камин, кстати, мне как раз больше всего нравится именно этой обнаженной мраморной плитой в сочетании с массивными часами. К тому же сами часы — настоящее чудо. Мама купила их в магазине Жуо.
Вообще Альбера никогда не интересовало, как обставлен дом. Берта почувствовала, что тут она задела не его личный вкус, а один из тех эстетических принципов, которые он унаследовал от матери или от господина Филипона. Ее неприятно поразило это чужое влияние, и ей захотелось противопоставить ему свое мнение, любое, пусть даже самое абсурдное, лишь бы оно подтверждало, что и у нее тоже есть право настоять на своем. Она решительно заявила:
— Ты ошибаешься, эти безделушки очень милы, и я считаю, что они согревают…
— Нет! — закричал Альбер. — Нет! Уродливая вещь — это уродливая вещь. И согревать она никого не может!
Она ответила властным тоном:
— Эти безделушки не уродливые. Я не говорю, что они обладают огромной ценностью, но они не уродливые. С ними камин только выигрывает. Он не кажется таким голым.
— Не уродливые? — переспросил Альбер.
Он помчался в спальню, схватил с камина фарфоровую собачку, крохотного будду, лошадок с кривыми ногами, хрустальную вазочку и бегом вернулся в гостиную.
— Это они-то не уродливые! — говорил он, лихорадочно выстраивая игрушки в ряд под лампой. — Не будешь же ты утверждать, что эта собака… Да и вообще собака ли это?
— Я не защищаю именно эту собаку.
— Да, — возразил Альбер, и голос его задрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Ты не защищаешь эту собаку. Ты защищаешь все вместе. У тебя тот самый страх перед незаставленной поверхностью, из-за которого расплодились все эти поддельные танагрские статуэтки, кашпо, цветы из хрусталя и человечки из бронзы! Или еще это, самая большая мерзость французских домов; знаешь, о чем я говорю? Об обоях, чего стоят одни только обои в наших славных буржуазных гостиных…
Берта убежала в свою комнату и села на стул, словно обессилев от его настойчивого безапелляционного тона. Из-за чего весь этот шум, эта суровость и даже ненависть во взгляде? «В этом доме мне ничего не принадлежит, — думала она, — а тот уголок напоминал мне мою комнату. Что, неужели же нельзя оставить мне эти несчастные безделушки? Боже мой! Лошадки, видите ли, не из серебра! И ноги у них кривые. А этот маленький будда — это ведь первая вещица, которую мне подарили, когда я переболела скарлатиной…» И Берта почувствовала, что на глаза у нее навернулись слезы, словно она опять стала маленькой девочкой, слабенькой, всеми покинутой. Если раньше гордость никогда не позволяла ей плакать, то теперь для слез достаточно было малейшего повода.