Она услышала шаги Альбера. Пройдя в ванную, она открыла аптечный шкафчик, чтобы спрятать от него лицо.
Альбер привстал на постели и посмотрел на часы.
— Я гашу свет.
Ночью часы в гостиной медленно, строго и мягко отбивали короткие, казавшиеся далекими, удары.
Он забрался под одеяло, и его рука скользнула под плечо Берты.
Помолчав, он сказал:
— Кажется, это звук шагов, там, наверху. Они что, вернулись?
— Я видела его сегодня утром.
— Знаешь, — с закрытыми глазами тихо говорил Альбер, лаская ее обнаженную руку, прижавшись головой к теплому телу под тонким батистом, — знаешь… Ты можешь украшать свой камин, как тебе нравится. Я совершенно напрасно тебя обидел. Я тебе объясню. Я был раздражен, потому что ты меня не поняла…
Он стал объяснять свою мысль, которую Берта так и не смогла угадать сквозь его молчание; сейчас она об этом уже не вспоминала. Вся ее тревога растворилась в объединившей их светлой нежности.
Они замолчали.
Вдалеке послышался звук автомобильного гудка. Потом в безмолвии улицы раздалось тоненькое позвякивание бубенчика.
— Ты еще не спишь? — спросил Альбер.
Помолчав, он добавил:
— Я пригласил Морисе к нам на ужин в четверг. Можно пригласить еще Жюльенов.
— Морисе? Ты думаешь?
— Ну конечно, он простой. Раньше он часто приходил сюда ужинать.
Берта чувствовала Альбера рядом, она слышала любимый голос, звучавший возле самого ее уха; ей все еще было непривычно прикосновение этого мужского тела, к которому она прижималась с опаской, словно оно принадлежало не Альберу, лежавшему рядом в ночи, а было лишь олицетворением всего мужского начала, еще до конца не познанного и потому немного пугающего.
* * *— Что-то ты нас совсем позабыл, — говорил Альбер, усаживая Ансена в большое кресло. — Мы тебя ждали каждый вечер. После ужина мы всегда дома.
Да я в начале зимы заболел; только с прошлого месяца удалось возобновить чтение лекций.
— В прошлый раз вы еще выглядели усталым, — любезно сказала Берта, вспоминая, что она забыла спросить его, как он себя чувствует, когда он приходил к ним ужинать.
— Кстати, ты ведь знаешь Морисе! — сказал Альбер.
Он заметил, что прервал Берту на полуслове, и, улыбаясь, повернулся к ней.
— Моя жена относится к нему с большой симпатией. Судить о нем по первому впечатлению не следует. Это несчастный человек, он не может расстаться с Парижем; ужинает, где придется, лишь бы как-то провести вечер.
— А почему ты так хочешь отправить его в деревню? — спросил Ансена, стараясь распрямить спину, чтобы просторное кресло не поглотило его. — Ведь чтобы вынести одиночество, нужно быть если не садовником или монахом, то хотя бы охотником. Неужели ты думаешь, что мыслитель, в отличие от дурака, может прожить одними мыслями? После работы писатель тоже нуждается в отдыхе. Свет — это прекрасное убежище и отличное развлечение. Достаточно компании из трех человек, и ты перестаешь принадлежать себе.
— Да, ты прав, — сказал Альбер, не думая о том, что он говорит, а только стараясь воскресить утраченное взаимопонимание и непринужденность их разговоров.
Ансена встал — так ему удобнее было говорить. В ответ на какое-то возражение Альбера он непроизвольно шагнул ему навстречу и воскликнул:
— Бедный мой друг!
В этот момент он заметил, как Альбер взглянул на Берту, и понял, что его пылкость вызывает у них улыбку.
Он сел и сказал вполголоса:
— Во всяком случае, его первая книга мне нравится.
Помолчав, он добавил:
— Смотри-ка! У вас есть фортепьяно. Ведь его раньше не было в этом углу, или я ошибаюсь?
— Фортепьяно стояло в маленькой гостиной.
— Это вы, мадам, играете на нем?
— Когда-то играла, а теперь уже, наверное, все позабыла.
— Она играет превосходно. Тебе нужно непременно вернуться к этому занятию.
— Да, мадам, техника теряется быстро. Даже величайшие виртуозы играют гаммы каждый день; совсем, как их ученики. Увы, владение чем-либо обычно недолговечно.
— Такова жизнь, — сказал Альбер. — Все течет, все изменяется.
— Такова жизнь, — повторил Ансена.
Он говорил как-то рассеянно, и его взгляд настойчиво останавливался то на Берте, то на Альбере.