— Я уверяю тебя, что не хотела тебя обидеть, а… Я просто сказала то, что пришло мне в голову.
— И ведь это было только что! Не прошло еще и часа… И ты еще предлагаешь мне поговорить!
Берте хотелось закричать: «Нет, не надо ничего говорить!» Она сидела на стуле, не шевелясь, словно в прострации, различая в его голосе нотки презрения, внимая всем этим упрекам, которые, наверное, он уже давно, молча сдерживаясь, накапливал в себе и которые вырвались у него в момент гнева, когда он сделался более откровенным; Берта почувствовала, как из глаз ее катятся слезы, но не пыталась ни скрыть их, ни отвернуться, будто теперь — коль скоро он так недоволен — уже не имело значения, увидит он или нет это проявление слабости.
— Ну что ты! — сказал он уже мягче. — Ты плачешь? Не стоит из-за этого плакать!
Он привлек ее к себе на колени.
— Ты расстраиваешься из-за любого пустяка. Слишком уж ты впечатлительный ребенок… Да что с тобой?
— Я не знаю, — сказала она, рыдая еще сильнее и прижимаясь к Альберу. Он должен был утешить ее, понять и все объяснить.
* * *Спустя два года после того как Берта вышла замуж, госпожа Дегуи, не посоветовавшись с дочерьми, решила переехать в квартиру поскромнее. Ортанс присмотрела ей один дом на улице Сен-Жак. Госпожа Дегуи расположилась в своем новом жилище, не обращая внимания на то, что ее там окружает. Когда Берта проходила через ворота дома госпожи Дегуи, заваленные продукцией небольшой типографии, первое, что она видела, был расположенный в глубине двора высокий дом из красного кирпича, по убогой и крутой лестнице которого ей предстояло взобраться; провожаемая пристальным взглядом консьержки, следившей за элегантной посетительницей, Берта быстро пробегала мимо, смущаясь оттого, что ее облик являл собою странный контраст с обстановкой дома и его жильцами. Это сравнение было явно не в пользу жильцов и порождало в Берте чувство вины.
Сидя возле огня, госпожа Дегуи выглядела по-прежнему элегантно в платьях, которые, как и прежде, ей шила Ортанс. Глядя на убогие стены, на остатки роскоши в виде столика для рукоделия, большого серебряного чайника, голубого ковра, Берта чувствовала себя словно вернувшейся в Нуазик и в свое детство. Догадываясь о чувстве неловкости, которое испытывала дочь, госпожа Дегуи тотчас начинала нахваливать свое жилище.
— Летом, когда появятся листья, у меня под окнами будут прекрасные деревья. А если высунуться в окно, то виден Люксембургский сад.
Она потащила Берту на кухню, чтобы показать, какие еще усовершенствования ей удалось там сделать.
— О как здесь чисто! — каждый раз говорила Берта, зная, как приятен матери этот комплимент.
— А ты посмотри, что у меня в комнате! — говорила госпожа Дегуи, уже выходя в темный коридор.
И там надо было восхищаться новыми занавесками, рамкой для фотографий, маленькой газовой печкой, издававшей прерывистое шипение.
— Ах, мне так хорошо здесь! — приговаривала госпожа Дегуи, усаживаясь возле огня, и приподнимала чайник своей тонкой рукой, обрамленной кружевным обшлагом.
— Сегодня ты ждешь кого-нибудь из друзей на ужин? — спрашивала госпожа Дегуи, чтобы перевести разговор на более приятную для дочери тему.
Берта рассказывала что-нибудь, что могло развлечь мать.
— А как твой муж?
— У него все хорошо. Он эти дни очень занят одним весьма важным процессом. Ты ничего не читала про дело Родрига?
— А! Господин Родриг, — говорила госпожа Дегуи с рассеянно-восхищенным видом.
Она надевала очки и, наклонившись к Берте, застывала, внимательно глядя в лицо дочери.
У Берты нашлось бы чего порассказать матери и об Альбере, и о себе самой; однако эти вещи нужно было скрывать, особенно от госпожи Дегуи, и поэтому она заполняла беседу короткими рассказиками, не имевшими никакого отношения к ее жизни.
Из соседней квартиры, через стенку, доносились звуки голосов.
— Почему же ты не едешь в Нуазик? — спросила Берта. — Этот дом такой унылый!
— Да нет же, доченька, мне здесь очень хорошо. Вот ты приходишь повидать меня…
— В Нуазике ты жила бы в своем собственном доме. Ты была бы там со своими внуками, с Эммой, с госпожой Шоран и госпожой Дюкроке.
Берте хотелось заставить себя поверить в то, что в Нуазике ее мать была бы счастлива; но в который раз поняв, что госпожа Дегуи по собственной воле обрекает себя на одинокое существование, она встала, разом отбросив угрызения совести, и сказала: