— You always have such idea when things happen[2], — ответил Альбер.
— Достаточно было на них посмотреть, — сказала Берта, провожая слугу взглядом. — She was not а woman for him[3].
Как только Юго вышел из столовой, Берта продолжала:
— Этому юноше нужна любовь. А у себя дома он не находил ее. Все очень просто.
— Я не понимаю.
— Одетта — безупречная жена, я этого не отрицаю. Она занимается домом, ребенком, мужем, но мужем она занимается так же, как домом. А Филипп человек нежный, чувствительный…
Нервным движением она вытерла губы.
— Что-то я не понимаю. Ты считаешь, что Филипп ставит в вину Одетте ее слишком сдержанный характер, но ведь он как раз больше всего ценил в ней уравновешенность, считая это величайшим достоинством. Я знаю это, потому что сам устраивал их брак. Я думаю, что это неожиданное происшествие, о котором к тому же нам мало что известно, нужно рассматривать просто как мимолетное ослепление. Одетта всегда уважала Филиппа. Она никак не стесняла его.
— А ему было нужно, чтобы его стесняли! — запальчиво сказала Берта, не обращая внимания на ходившего туда-сюда слугу. — Ему, если угодно, нужна была тирания, но в сочетании с абсолютной привязанностью по-настоящему любящей жены.
Альбер замолчал и поторопился закончить ужин. Он догадывался, что, стараясь оправдать Кастанье, Берта жаловалась на собственное одиночество. В том, что она говорила, он видел только выражение протеста и был раздражен этим, отчего каждое сказанное ею слово казалось ему глупым.
Когда они перешли в гостиную, Альбер резко захлопнул дверь и сказал:
— Ведь я довольно ясно выражаюсь! Я, конечно, понимаю, что женщины терпеть не могут логических рассуждений, но тут-то логика совершенно проста. Я говорю, что он женился на Одетте, потому что ему нравился ее уравновешенный характер. Следовательно, он изменяет ей не по этой причине.
— Он был несчастлив с ней. Я же знаю ее. Она очень холодная женщина.
— Ты постоянно говоришь не по существу! — закричал Альбер. — Я говорю, что он женился на Одетте, потому что ему нравился ее уравновешенный характер. Следовательно, он оставляет ее не по этой причине.
Берта мерила шагами гостиную, а он ходил за ней по пятам; затем он прошел за ней в спальню, где Берта открыла зеркальный шкаф.
— Даже ребенок уже понял бы меня! Я говорю, что он женился на Одетте…
Берта вернулась в гостиную, села на диван, опять встала, потом снова вернулась в спальню: Альбер неотступно следовал за ней.
— Ты что, не способна рассуждать? В течение всего ужина ты говорила о вещах, не относящихся к делу. Я говорю, что он женился на Одетте, потому что ему нравился ее уравновешенный характер. Следовательно, он бросает ее не по этой причине.
Берта взяла со стула шкатулку и села.
Торопливо и напряженно жестикулируя, Альбер продолжал:
— Я говорю… Выслушай меня внимательно… Это же простая логическая задача… Я говорю…
Оглушенная, словно ее осыпали ударами, слушая этот нервный и пронзительный голос, Берта уже была не способна думать, а Альбер все говорил и говорил, опутывая ее настойчивым гудением своего голоса, пытаясь ошеломить, ранить ее и без того смятенную и униженную душу, раздавить в ней нечто страшно ему ненавистное.
— Ты, может быть, просто не расслышала меня: я говорю, что он женился на Одетте, потому что ему нравился ее уравновешенный характер. Да ответишь же ты мне наконец?
Склонившись над шкатулкой, Берта, казалось, старательно распутывала шелковые нитки. Она была сломлена, загнана в западню этими его невероятными доводами, и, чтобы освободиться от этой несправедливой силы, она крикнула, глядя на него полными ненависти глазами:
— Оставь меня в покое!
Этого ей показалось мало, и, взглянув на стоявший на туалетном столике хрустальный флакон, она вдруг швырнула шкатулку в Альбера. Она хотела попасть ему в плечо, но шкатулка полетела в сторону камина.
Альбер замолчал, словно их спор больше не интересовал его, и прошел в гостиную.
Он взял со стола книгу Тарда. Он подсчитал, что если каждый вечер будет читать ее по полчаса, то прочтет за три месяца. Он еще раз уточнил число страниц, а затем, погрузившись в стоявшее рядом с торшером кресло, прочел: «Есть ли основания говорить о науке или всего лишь об истории, или же, самое большее, о философии общественных явлений? Вопрос этот все еще остается нерешенным, хотя, по правде говоря, эти явления, если рассматривать их внимательно и под определенным углом зрения, могут быть сгруппированы, подобно любым иным явлениям, в серии мелких, похожих друг на друга фактов, либо в формулы, называемые законами, которые резюмируют эти серии. Итак, почему же общественной науке еще только предстоит родиться?»