Она вспомнила о том, каким представляла их союз, рожденный многолетним страстным влечением.
«Он разрушил его! Ему доставляло наслаждение разрушать его, потому что такие союзы — редкость. Ведь, в сущности, он любит только страдания. Он просто не умеет наслаждаться радостью. Рядом с ним начинаешь буквально задыхаться — это потому, что он несет в себе дух несчастья. Он завлек меня в эту западню иллюзий; мне из нее уже не выбраться; этот крест я должна буду нести всегда».
Прижимаясь к дверце и держась за ее ручку, словно желая выброситься на улицу, Берта прошептала:
— Негодяй!
— Вот уж совершенно неподходящее слово, — спокойно сказал Альбер. — Ты меня спросила: «Ты думаешь о госпоже де Буатель?» На что я тебе ответил буквально следующее: «Что за нелепая ревность!» Возможно, я выразился недостаточно учтиво, но это не означает, что я негодяй.
«Мне нужно бы это запомнить! — говорила себе Берта. — Сейчас я вижу все и без прикрас. А когда я ослеплена любовью к нему и чувствую себя счастливой, я заблуждаюсь».
Машина остановилась. Берта выскочила из нее, как будто собиралась куда-то убежать. Она долго звонила, прислонившись к воротам, а затем исчезла в доме.
Альбер, не торопясь, отыскал упавшую на тротуар монету. Потом медленно поднялся по лестнице и пошел сразу к себе в кабинет, чтобы оставить на несколько минут Берту в спальне одну.
Папка с делом Жантийо лежала на столе. Он открыл ее, снова закрыл и взглянул на книгу, которую ему недавно переплели. Он вспомнил, что отец его по вечерам читал. Это воспоминание отвлекло на какое-то время его мысли, потом он пошел в спальню. Он увидал Берту, лежавшую на краю постели, зарывшись под одеяло, словно она уже спала. Альбер подошел к ней, чувствуя в себе огромное желание прекратить эту ссору, чтобы она не тревожила их ночной покой.
— Ну послушай, — тихо сказал он. — Что с тобой? Ответь мне… Нельзя же засыпать с нехорошими мыслями.
Она лежала неподвижно, с широко открытыми глазами и глядела в одну точку.
«Разве он способен понять меня!» — мысленно повторяла она, безуспешно пытаясь спастись под одеялом от лихорадочной дрожи и чувства одиночества.
— Ответь же мне, — повторил Альбер.
Он отошел от нее. «Лучше оставить ее одну, — сказал он себе, — это пройдет». Он начал раздеваться. «Представим себе, что я сейчас дома один. Я лег бы в постель и уснул».
Но когда он погасил свет и лег, то никак не мог отделаться от мысли, что сейчас она неподвижно лежит рядом с ним без сна. Он говорил себе: «Она не шевелится, она молчит: я вполне могу считать, что она спит и что в этой большой кровати я сейчас один».
Пытаясь забыться, прервать усилием воли навязчивую работу мысли, он несколько раз рассказал про себя басню про ворону и лисицу. Не помогло: по нему пробежала дрожь, словно нервы его были растревожены какими-то назойливыми токами, исходившими от лежащего рядом неподвижного существа.
— Нет, ну сколько можно! Это же просто безумие! — закричал он, спрыгивая с кровати.
Он включил свет и начала расхаживать по комнате.
— Объясни мне наконец, в чем дело! Перестань злиться! Давай лучше поговорим! Ты спросила меня: «Ты думаешь о госпоже де Буатель?» Я тебе ответил: «Ну вот, опять твоя безрассудная ревность». И из-за такой ерунды у тебя перехватывает дыхание и ты впадаешь в истерику… Или, может быть, это уже я начинаю сходить с ума?
Берте его рассуждения показались бредом, бесконечно далеким от ее страданий.
Альбер сел в кресло. Близость этой растерянной, неспособной воспринимать его слова женщины как будто набрасывала на все окружающее пелену неуверенности и уныния. «Моя жизнь просто невыносима», — думал Альбер. Он чувствовал, что страдание проступает в исказившихся чертах его лица: это должно тронуть Берту. Однако в зеркале напротив он увидел всего лишь утонувший в кресле бледный силуэт человека с взъерошенными волосами.