— Похоже, и госпожа Пакари вас разыскивает, — сказал Ваньез, застегивая пиджак при виде появившейся в кабинете Альбера Берты.
— Одетта пришла, — тихо сказала Берта, подходя к Альберу. — Тебе бы надо ее принять. На нее просто жалко смотреть.
— Пусть зайдет! У меня очень мало времени.
— Садитесь вот сюда, — мягко произнес Альбер, подводя Одетту к креслу, придвинутому к его столу. — Поверьте мне, все это не настолько трагично.
Он замолчал, обратив внимание на то, какой у Одетты подавленный вид.
— Вы даже не представляете себе, что это такое, — глухо сказала она. — Это хуже, чем смерть.
Она комкала в кулаке носовой платочек, точно хотела размять в нем свои слезы.
— Я уже не в состоянии плакать. Даже прошлое кажется ужасным. Нет ни одного дня, о котором я могла бы сказать: «Да, в те минуты мы были счастливы». Всюду я обнаруживаю человека, способного лгать мне. Чувствуешь себя так, словно тебя всю выпачкали в грязи, и становится так стыдно за все, что я ему отдала. Даже умереть и то не хочется.
Альбер слушал ее и удивлялся полным страдания интонациям ее голоса. Чуть склонившись к ней, он смотрел ей в лицо, шепча: «Да, я вас понимаю» и покачивая головой с едва заметным выражением ласкового сострадания; он вдруг отметил про себя, что ее глаза, обычно бледно-голубые, от переживаний потемнели и приобрели какой-то удивительный блеск.
Юго доложил, что пришел господин Шавуа.
— Попросите его подождать, — сказал Альбер, не оборачиваясь.
— Простите, ради Бога, я вас отвлекаю, — покорно и горестно сказала Одетта. — Вы так добры.
— Так что вы собираетесь делать?
— Разводиться, — с нажимом произнесла она.
— Разводиться? Быстро же вы принимаете решения. А ваши родители знают?
— Вообще мне хотелось бы скрыть от них это несчастье. Но с таким мужем, который по три дня не возвращается домой…
— Сегодня вечером он вернется.
— Это ничего не изменит!
— Это я попросил его об этом. А теперь, чтобы чуть-чуть облегчить мою задачу, я попрошу вас об одной вещи. Пожалуйста, когда он вернется, не упрекайте его ни в чем, говорите с ним невозмутимо, как обычно. Разумеется, потом вы будете поступать, как захотите; я прошу вас вести себя так сегодня вечером, только сегодня вечером, и это поведение никак не повлияет на решение, которое вы примете потом и которое мы с вами еще обсудим. Я пообещал ему, что приду к вам домой в семь часов. Я смотрю, уже много времени. Когда он появится, приблизительно в полвосьмого, вы просто скажите ему, что видели меня, и что я приду сегодня вечером, и поговорите о чем-нибудь другом или вообще ни о чем не говорите. Вам кажется, это будет трудно? Нет… Вы увидите… Он был здесь, на этом самом месте, совсем недавно и говорил со мной о вас. Он любит вас гораздо сильнее, чем вы думаете. А эта история, мы ведь о ней почти ничего не знаем. Я обратил внимание, что он о ней старается не говорить. Мысли его сейчас не об этом. Он думает только о вас. Вы скажете мне, что он сам признался? Ну и что? Нам об этом ничего не известно. Да, Одетта, вы ничего об этом не знаете. Он ушел из-за того, что увидел вас в слезах. Это, конечно, не является признаком смелости. Видите ли, он все-таки еще ребенок.
— Нет, не ребенок! Человек, который может причинять страдания, который может лгать и при этом улыбаться, даже выглядеть… я бы сказала… влюбленным в тебя.
— Вот именно, легкомысленный мужчина лжет не так, как вы думаете. Ему и в голову не приходит, что он лжет. Ну да не важно. Я прошу вас немного подождать, хорошенько во всем разобраться, а для этого нужно, чтобы в течение ближайших нескольких дней вы делали вид перед прислугой, перед родными, что у вас все нормально…
— Но для чего? Вы просто не понимаете, насколько все это серьезно. Я теперь всегда буду видеть на его лице то ужасное выражение…
— Послушайте, — сказал Альбер; он взял Одетту за руки, глядя в ее жгуче-синие, с глубокими переливами глаза. — Послушайте… Потом вы поступите так, как сочтете нужным; я прошу у вас всего лишь несколько дней, сделайте это ради меня, чтобы доставить мне удовольствие.
— Но зачем? Уже слишком поздно.
— Одетта, — сказал Альбер, вставая, — вы никак не хотите понять меня. Может быть, все уже действительно кончено. Но нужно в этом окончательно удостовериться. Я прошу вас…
Он расхаживал по комнате, убеждая ее горячо и настойчиво, не желая расставаться со своей идеей, хотя и не мог никак ее обосновать, потому что она только что совершенно внезапно пришла ему в голову.
В конце концов Одетта сдалась:
— Ладно, пусть будет по-вашему. У меня больше нет сил. И никаких мыслей тоже. От этих страданий начинаешь себя чувствовать такой слабой, выбитой из колеи, такой одинокой. Испытываешь потребность, чтобы кто-нибудь провел или перенес тебя через все это, а ни с кем не можешь поделиться.