Ларса вдруг передернуло, и он отвел глаза в сторону.
— Понимаешь, — голос его вдруг осип. — Уже ничего нельзя сделать.
— Что?
— Ее осматривал один фермер. Он умеет лечить, и сказал, что ничего сделать нельзя.
Оуэн помотал головой.
Анакин все понял. И тишину в доме, и крепко запертую дверь, и то, почему Ларс долго не находил слов.
Через коридор — в кухню — под верещание С3PO…
— Мастер Эни!
… В комнату.
Сначала Скайуокер увидел Беру. Вечно-веселая, наивно-добренькая, хозяйственная и немножко беспечная Беру. Теперь уже не веселая и не беспечная. Чиркнула по нему взглядом заплаканных красных глаз. Поднялась со стула. Хотела что-то сказать, и зажала рот рукой.
Белое одеяло, белая повязка на голове, глаза закрыты.
Мама лежала в своей кровати.
… Белая повязка вокруг белого лица…
… Повязка стягивает не мамину, а его собственную голову, сжимает и давит железным обручем, давит, крушит сосуды и мозг, мозг взрывается и с ним взрывается весь мир…
— Мама.
Шми не ответила.
— Мама, — повторил он. — Мама, ты слышишь меня?
Анакин наклонился к ней, осторожно откинул одеяло с левой руки. Рука тоже была перевязана, но ладонь оставалась свободной.
Внутри запястья робко бился пульс. Ему в такт тело отвечало слабым дыханием.
— Мама!
Он гладил и целовал руку матери.
— Мама, скажи мне что-нибудь.
Шми не отвечала.
Анакин обернулся. Кеноби все еще стоял в дверях комнаты. Встретившись взглядом со Скайуокером, он лишь покачал головой.
Скайуокер на секунду отпустил руку матери и выпрямился.
— Что?
— Ты разве сам не чувствуешь?
— Нет, — ожесточенно сказал Скайуокер. — Я ничего не чувствую.
Кеноби кивнул, подошел к кровати.
— Я осмотрю ее.
Минут пять Анакин смотрел, как рыцарь осторожно отворачивает одеяло, как трогает бинты, как сосредоточенно водит руками над неподвижным телом. Наконец, Кеноби снова укрыл Шми.
— Мне жаль, — сказал он.
— Это. Моя. Мать, — раздельно выговаривая каждое слово.
— Анакин, она тяжело ранена. В голову и в грудь. Судя по всему, большие потери крови. Задеты внутренние органы. Мне правда жаль.
— Я сейчас же вызову шаттл, — упрямо сказал Скайуокер. — Я перевезу ее на дредноут. Там отличные врачи. Хирурги. Они умеют все.
— Так не бывает.
— Я три года был на войне, — еще упрямей. — И я видел ранения намного страшней. Ее можно спасти.
— Ты соображаешь? Ее нельзя…
— Мои врачи сделают все, что я прикажу.
— Анакин, ей остался в лучшем случае час. Или даже…
Шми вдруг открыла глаза.
— Эни?
Не голосом — шепотом.
Анакин опустился на колени рядом с кроватью. Взял ее за руку. Снова гладил и целовал, целовал и гладил, и не мог отвести глаз от лица матери, и все смотрел в эти любимые, дорогие глаза, самые красивые глаза на свете…
… Он смотрел в глаза единственного на весь мир родного человека, и ему верилось, что все будет хорошо, он знал, что так будет, потому что только эти глаза были сейчас его правдой и его миром, а все остальное было ложью и не существовало…
— Я сейчас увезу тебя отсюда.
— Нет, — сказала Шми.
— Почему нет? Мама, мамочка моя, ты выздоровеешь, у меня на корабле отличные врачи. Ты обязательно выздоровеешь, я тебя перевезу в столицу, помнишь, я обещал?
Шми высвободила руку. Погладила его по щеке.
— Эни… хотела тебя увидеть…
— Мы сейчас же улетим, мама. Я вызову шаттл.
Он потянулся за комлинком в карман куртки, и только тогда понял, что пальцы дрожат и не повинуются.
… ей остался в лучшем случае час. Или даже…
Вспомнил, все понял — и мгновенно унял дрожь. Комлинк загорелся спасительным зеленым цветом…
… И выпал у него из рук. Пальцы матери вцепились в рукав куртки, черной молнией обожгли внезапно прояснившиеся от тумана глаза.
— Хотела тебя увидеть. А теперь уезжай. И ни о чем не жалей.
Последним усилием воли — обернуться на дороге в вечность. Посмотреть на сына. Улыбнуться.
Ровно перед тем, как сомкнуть веки и запрокинуть голову на подушку.
— Мама, — прошептал Анакин. — Прости меня.
Он повторил это снова и снова, зная, что мама ему больше не ответит.
Знал — и не верил. Не верил, что у него больше нет матери.
Анакин закрыл глаза.
… Не оглядывайся и не жалей ни о чем, — мамин голос донесся до него эхом.
Заговорил, зазвучал, полился тонкой струйкой, этот самый красивый, самый ласковый и нежный голос в мире. Темные мамины глаза опять смотрели на него, а руки гладили по щеке, и он знал, что мама рядом. Знал, что откроет глаза и увидит ее…