Снова кричали «ура». Яростное, радостное и гордое.
Они сделали так много — они выжили.
— Через сутки мы выйдем у системы Эхиа, чтобы принять участие в нашем первом бою. По решению вице-адмирала Ламма дредноут «Виктория» должен оставаться в резерве за астероидным кольцом. Это не значит, что мы не примем участия в бою. Это значит, что мы должны быть готовы каждую минуту вступить в бой. После этих двух месяцев я могу сказать лишь одно — я не только надеюсь на вас, я верю в вас. Я верю в нашу победу.
— Я хочу, чтобы вы рассказали им все, что видели.
— Есть, сэр.
Они прошли еще один коридор.
— Разрешите вопрос, сэр? — обратился Берильон.
— Давайте.
— Я знаю, что это не разрешено уставом. Но так как завтра нам предстоит серьезный бой, я бы просил возможности…
— Нет, — ответил Анакин.
Он вдруг почувствовал, как внутренне сжался идущий рядом человек, бывший пилот-истребитель, капитан третьего ранга с пятью боевыми наградами, а ныне никому не нужный штрафник. А потом вспомнил: он обещал. Обещал Берильону, что сделает все возможное для того чтобы штрафника поскорее вернули в эскадрилью.
— Я говорил о вас с адмиралом, — сказал Скайуокер и осекся.
Звучало так, будто он оправдывается.
Да, адмирал был прав. Очень легко было позволить Берильону принять участие в сражении. Возможно, он бы даже вернулся живым, отправив на тот свет немало противников. Только это все равно не возвратит ему звания.
— Я понимаю, сэр, — сказал Берильон. — Придется подождать.
Скайуокер не ответил. Оправдываться больше не хотелось, а что отвечать, он не знал. В диалоге возникла неприятная пауза, и пилот решил перевести все в шутку.
— Все равно пока мы только сидим на дредноуте. Глядишь, так и срок закончится.
— На шесть месяцев это не растянется.
— Сэр, если уж совсем честно, то просидеть полгода безвылазно на дредноуте — та еще перспективка.
— Я напишу в рапорте о том, что вы рассказали пилотам эскадрильи все, что знаете. И что это помогло в реальном бою.
— Боя еще не было. И потом, вы же сказали, что мы должны быть в резерве?
— Должны. Но бои все равно будут. Не завтра, так через неделю.
— Я понимаю, сэр, для такого корабля стоять в резерве…
— Тоже самое, что для вас не летать.
Берильон кивнул.
— Я расскажу пилотам все, что помню.
— Спасибо.
А ведь Берильон ни на секунду ни засомневался, подумал Скайуокер. Не потому, что я командир, а он — проштрафившийся офицер. Берильон мог обидеться на жизнь, на флот, на несправедливое решение трибунала, закрыться и похоронить все в себе. Мог, но решил иначе. Не хоронить, рассказать, еще раз прожить те мгновенья своего единственного неудачного боя, протерпеть свою боль и боль других пилотов, заново умереть с боевыми товарищами, заново спорить с комэском и испытать всю глубину обычной человеческой подлости.
Никому не заметный начисто лишенный пафоса настоящий подвиг. О котором не напишут стихов и не снимут холофильмов.
Они вошли в зал совещаний — пилоты поднялись со стульев.
Две эскадрильи лучшего корабля флота — первая эскадрилья, спешно набранная с «Магуса» и «Мегеры», не сделавшая вместе ни одного боевого вылета, только испытания «Ксенонов», и вторая эскадрилья — «курсантская», как ее называли, потому что в составе ее были одни вчерашние курсанты, не считая комэска — пилота с «Магуса». И от зеленых курсантов академии они пока ничем не отличались — разве что гордостью за то, что именно их послали служить на «Викторию».
— Вольно, — сказал Скайуокер. — Как вы знаете, через сутки мы должны быть готовы вступить в бой. Вашей задачей станет оборона дредноута от атаки вражеских истребителей, и уничтожений истребителей противника как таковых. Для некоторых из вас это будет первый бой. Я бы предпочел, чтобы вы все хорошо себя проявили и при этом вернулись живыми. Именно поэтому я попросил капитана третьего ранга Алба Берильона обсудить с вами вопросы тактики. Алб Берильон — один из лучших пилотов-истребителей нашего флота и имеет пять боевых наград. Он лично участвовал в бою, где сепаратисты применили неожиданную для нас тактику…