— Ты не представляешь, как я был рад увидеть тебя на Триибе. Вот уж кто, а ты не должен был рисковать жизнью. Ты очень хороший человек, Анакин. Ты поступил как…
— Значит так, — перебил его Скайуокер. — Я — не добрый и не хороший. Я делаю свою работу. Я делаю ее хорошо. Лучше многих.
— Ты просто все время стараешься казаться другим.
… А вот этого не надо было говорить.
Анакин понял, что находится на пределе. В любое другое время он бы промолчал. Или отреагировал бы иронией. Но сейчас он и ноги-то переставлял с трудом, и контролировать свою речь — точнее, свои нервы — стало еще тяжелее. Он остановился, повернулся к Кеноби и, встретившись с ним взглядом, холодно поинтересовался:
— Так на Татуине я казался другим или я был другим?
Кеноби этого взгляда не выдержал.
В рекреационной комнате Анакин кивком ответил на приветствие Гранци и действительно пожалел о «приказе», от которого отдавало разве что самодурством.
Они прошли в коридор — около шкафа мелькнула темная головка медсестры, и Скайуокеру на миг показалось, что это не Хедда. Джедай успел бросить ей «все в порядке», а потом прошествовал за ним в палату. Анакин сел на кровать и прислонился к стенке.
— Извини, — сказал рыцарь. — Я не думал, что ты это так поймешь.
— А что тут понимать. Тогда я был чудовищем, и на меня было противно смотреть. А теперь тебе столь же противна мысль о том, что именно это чудовище вытащило тебя из дерьма. Куда приятнее думать, что тебе помог добрый хороший человек… с чистыми помыслами и благими намерениями. Какой милый самообман. Или действительно не доходит, что «тот» я и «этот» я — это один и тот же человек?
— Я не считаю, — Кеноби запнулся, — не считал тебя чудовищем.
— Да мне-то какая разница.
— Значит, самообман — это не ко мне. Если ты говоришь, что разницы нет.
— Я повторю: ее нет.
— Ты говоришь, как мальчишка.
— Я и есть мальчишка. Что с того, что я командую дредноутом или могу в одиночку перебить сотню тускенов. Я все равно мальчишка.
— Пусть. Ты не можешь забыть Татуин, потому что…
— … я не люблю забывать.
— Ты был в состоянии аффекта.
— Нет. Это была хорошо спланированная и блестяще проведенная операция. Почти идеальная зачистка лагеря… тех самых мирных жителей, женщин и детей, которых тебе так жаль. Наверно, одна из лучших моих операций. Как и вытаскивание одного джедая из плена.
— Ты ведь так не думаешь на самом деле. Ты просто наговариваешь на себя, потому что тебе хочется разозлить меня…
— Я говорю правду.
— Анакин, я вполне способен учитывать обстоятельства. Ты хотел быстро провести испытания, но на корабле были диверсанты, потом был тот неудачный сорванный рейд. И когда после этого всего у тебя погибла мать, ты был не в состоянии…
— Обстоятельства не имеют значения. Только решения, которые ты принимаешь. Я бы не изменил этого решения. Даже сейчас.
— Это не так, и ты это знаешь.
— Это так.
— Пусть будем по-твоему. Но я почему-то верю, что ты так больше не поступишь.
— Ты прав. Мне больше не за кого мстить.
— Анакин, мне жаль.
— Жаль… Кстати, а тебе не жаль десяток телохранителей и солдат, которых я положил в гостинице? Даже не считал, сколько их было точно… я с ними особо не церемонился. Иначе бы просто никто не поверил… мало ли какой тип приперся, подумаешь, в балахоне, да с древним оружием… а вот когда он это оружие не стесняется пользовать… сразу другое отношение. А это все-таки не какие-нибудь тускены, а честные граждане Республики. И они всего-то навсего пытались защитить своих хозяев… и к тому, что Гренемайер пытался продать планету неймодианцам, его телохранители точно не имеют отношения.
Кеноби покачал головой.
— Ты передергиваешь. Я прекрасно знаю, что такое военная необходимость.
— О да. Очевидно, мне надо было просто объявить войну тускенам. От имени Республики, разумеется. Мало ли они там укрывали диверсантов. Я, кстати, думал про это — когда был там, в лагере — куда проще дать один залп из турболазера, чем делать все… вручную. Мы же проводили учения… кого волнует один лишний выстрел…
Ради того, чтобы Кеноби, наконец, оставил бы его в покое, Скайуокер был готов сказать еще много болезненных для рыцаря слов. Если бы только не ощущение, что слова эти все труднее склеиваются во фразы, а мир перед глазами снова начинает расплываться.
Джедай уходить не спешил, отвечать тоже. Он смотрел куда-то в сторону, долго смотрел и потом вдруг тихо произнес.
— Твоя мать хотела, чтобы ты ни о чем не жалел. А ты продолжаешь жить прошлым.