— Представьте себе.
— Среди ваших командиров много идиотов?
— Среди непосредственных — ни одного.
— О, это очень емкий ответ. Не ожидала от офицера такой честной характеристики флота и соратников.
— Даже не думайте включить этот ответ в свой…
— … очерк. Это будет очерк. В нашем холонет-издании. Да, и отдайте мне мою камеру.
— Сейчас, только на всякий случай сначала сотру эту холограмму.
— На камере стоит защита от стирания материала. Как раз от таких, как вы.
— Это я уже понял. Тогда я оставлю камеру себе.
— Так нечестно!
— А мне не очень нравится перспектива…
— Холограмма не для прессы. Доказать, что вы валяетесь в госпитале, по ней невозможно.
— А для чего тогда?
— Просто на память.
Скайуокер внимательно посмотрел на нее. Словно увидел перед собой стену — роль стены играла легкомысленная улыбка светской женщины, дразнящая и очаровательная улыбка-солнышко, защищающая душу от посягательств взглядов также, как доспехи защищают тело, потому что любой, самый любопытный и дотошный взгляд просто разбивается об эту улыбку, а проницательность, соприкоснувшись с ней, тает и превращается в беспомощность — и теперь хотел заглянуть за эту стену.
Он молча протянул ей камеру на открытой ладони.
Падме тоже протянула руку и, не спеша, взяла приборчик. Не спеша, потому что хотелось еще раз коснуться пальцев и ладони, теплой и сухой ладони человека, который сидел рядом и при этом еще минут десять назад будто находился на расстоянии килопарсеков, а теперь вдруг словно сделал шаг — всего один шаг — и оказался рядом по-настоящему.
— А теперь что?
— А теперь…
Падме вдруг почувствовала себя беспомощной — потому что не знала, о чем теперь говорить с ним. Говорить не как с офицером в блестящих погонах, а как с человеком. Говорить так, чтобы он ни в коем случае не догадался, что вчера она не только выследила его и дождалась его появления в рекреационной комнате, но и слышала весь его диалог с рыцарем.
… А спросить у него про мать — придется. Не сейчас, потом. Просто потому, что не спросить — нельзя, я спрашивала и раньше, на Корусканте, скорее из любопытства, но уж лучше любопытство, чем жалость и приторное сочувствие, потому что этого он не простит никогда, и будет прав, я бы тоже не простила и ответила бы ненавистью, как ответила когда-то Бэйлу — посмевшему меня пожалеть за то, что я больше не королева, хотя разве это ненависть, нет, это была просто злая насмешка, а о ненависти, о настоящей ненависти я знаю мало, да и наверно, не хочу знать, а вот он — знает… слишком много, больше, чем может знать о ненависти человек. Да и человек ли тот, кто так легко убивает? Когда мне было четырнадцать лет, на Набу, я стреляла в дроидов, не в людей, нет, не так — я затеяла штурм дворца, и людей тоже погибло немало, значит, я тоже умею убивать легко, правильно, ребенку вообще легко убить, ребенок не понимает, что такое жизнь, и поэтому ничего не стоит выстрелить из бластера… ну и пусть, значит, мы одинаковы… почти…
… Нет, надо все-таки что-то спросить, а то вдруг он еще догадается, о чем я думаю.
— Сегодня вечером мы улетаем на Корускант, — непроницаемая маска на лице, привычная и вдруг такая неудобная. — А вы тут… будете еще недельку?
— Максимум пару дней.
— Надоело отдыхать?
— Вообще-то идет война, — ответил он. Потом краешек губ дрогнул и Скайуокер добавил. — К тому же, мне не очень хочется быть здесь, когда кто-нибудь решится проверить, насколько соответствует истине ваш очерк.
— Боитесь поклонников? Или поклонниц?
— Нет, просто мне только сейчас дошло, сколько вам вчера наболтали про меня в рекреационной комнате.
— Про спецоперацию рассказывать отказались. Зато остального хватит и на вторую статью, и на третью, кажется, тоже.
— Я это трепло когда-нибудь придушу.
— По его словам, вы это уже не раз обещали сделать.
— И сделаю… когда-нибудь. Про что будет второй очерк?
— Про вас, разумеется. Можно сделать в виде обычного интервью. Например, если ваш штаб все-таки поведется на провокацию, вы можете сами прилететь на Корускант и возжелать опровергнуть эти сплетни.
— Вы правда считаете, что мне больше ну вот совсем нечего делать?
— Хорошо, тогда пригласите меня на «Викторию».
— Дредноут — это режимный объект.
— Госпиталь — тоже, и что с того?
— Я не понимаю, зачем.
— Я уже говорила: после скандала нельзя будет останавливаться на достигнутом.