— Совет Безопасности устраивает то, как идут дела?
— По-моему, это устраивает всех, кто сам не на войне.
— Орден фактически ровесник Республики, — заметила Падме. — Все-таки десять веков. И насколько я знаю, вопрос о том, чтобы полностью распустить войска, поднимается в Сенате едва ли не каждые двадцать-тридцать лет.
— И теперь, когда нам вдруг понадобилось воевать, войска имеются в следовых количествах.
— Это как раз понятно. Системы же не хотят быть под контролем огромной армии.
— А под защитой?
— Далеко не все понимают, что им это нужно. Может быть, и поймут когда-нибудь. Зависит от того, что будет дальше. А что местные ополчения?
— Добровольцы? Ни одного пока не видел. По слухам, они есть. Необученные и мало на что годятся.
— Эээ, я имела в виду какие-нибудь национальные армии.
Анакин покачал головой.
— Ни одна национальная армия не будет освобождать чужую планету. Максимум, их можно задействовать в локальных операциях.
— И в такой безнадеге вы собираетесь выиграть войну?
Скайуокер одним глотком допил кофе. На губах остался горький привкус дешевого спиртного.
— Назло всем, — мрачно сказал он. — Вы же сами сказали, что война работает на нас — нам осталось только доказать, какие мы нужные.
— Я сказала «может быть».
— Тем более. Значит, мы просто обязаны выиграть.
— В армии все так решительно настроены?
— Нет. Иначе никто бы не дезертировал. И мы бы давно победили.
— Понятно. Вы максималист.
— Может быть.
— И идеалист.
— Смотря, в каком смысле.
— Вы действительно считаете, что один человек может что-то изменить?
— Двенадцать лет назад я знал маленькую девочку, которой это удавалось.
Скайуокер понял, что ляпнул лишнего.
Она действительно хорошо владела собой. Тем сильнее был контраст лукавой улыбки, насильно задержанной на лице, и поблекших глаз, выражение которых выдавало растерянность. И вдруг что-то изменилось. Губы сжались, превратились в тонкую бледно-розовую полоску, а в глазах сверкнули огоньки.
— Той девочки больше нет, — жестко сказала Падме. И, стараясь смягчить тон так, чтобы голос звучал философски-отстраненно, добавила:
— Куклам не место в политике.
— Не надо так. Именно вы добились мира между Набу и гунганами.
— Ну да, — она кивнула. — Договор ребенка с примитивной цивилизацией. Поистине круто.
— Этот договор сработал.
— Если бы наш премьер-министр предложил вернуть гунганам земли или на худой конец подарил бы им какие-нибудь золотые побрякушки, это бы тоже сработало.
— Но он, кажется, был «занят»?
— Конечно. Потому что у джедаев хватило ума вместо него освободить ту самую маленькую девочку. Анакин, поймите, я не жалею, что мне пришлось уйти из политики. То есть, меня ушли. Но я ведь там и не была никогда, понимаете? Я была символом Набу. Картинкой. Куклой. У нас даже сувениры продавались — такие фигурки в королевских нарядах и с моим лицом.
Она опять улыбалась, правда, смотрела при этом куда-то в сторону.
К столику вновь подкатил гибрид, на этот раз с ужином. Анакин дождался, когда хозяин заведения скроется из виду, и сказал:
— Вы были у власти, и вам завидовали.
— Э, нет. Вы не обязаны это знать, но власть на Набу уже давно не принадлежит королевской династии. Политику делают советники и министры. А маленькие девочки-королевы — это красивая древняя традиция. Ну, сидит на троне, вся такая раскрашенная в дурацких нарядах. Читает написанные для нее речи. Ставит подписи, куда скажут. И все, в общем-то. После меня на трон села моя троюродная сестра. Которая больше никому не мешала и не воображала, что она может что-то сделать. Думаете, там что-то изменилось? Да, на Набу стали продавать куколки с мордочкой другой королевы. А я уехала на Альдераан и на Набу больше не возвращалась.
— А на Альдераане вы…
— … закончила университет. Потом сюда. Оказалось, что без блата на работу не берут. Бэйл пристроил меня в одну очень, очень независимую холокомпанию. По слухам, мы принадлежим одному промышленному магнату. Генеральный курс — более-менее просенатский. Да, нам разрешается называть сепаратистов врагами. Не всех, конечно. В отношении тех, с кем торгует наш магнат, мы употребляем выражение «временные политические разногласия». Нормально, да? Кстати, наш ужин остывает, — Падме взяла в руки приборы. — А выглядит вполне съедобно.
— Если будет несъедобно, этот уродец пожалеет, что на свет родился.